Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Пауза. Глеб молчал. За стеной скрипнула лавка — Дарина не спала. Тимоша не спал. Степка не спал. Все ждали.

— Дай перо, — сказал Глеб.

Я дала. Он подписал медленно, крупным почерком, и я увидела, как дрогнула его рука на слове «видел». Марта поставила свою подпись второй, у левого края, чтобы было видно, что подписи разные.

Я забрала книгу, подняла половицу, спрятала. Кольцо в жестянке звякнуло о доску.

— Завтра, — сказала я, — книги полетят в реестр вольницы с Анфисой, если Анфиса согласится. Если нет — поедут со мной. Брон приедет — увидит долг. Если закроет лечебницу до суда — я подам в реестр вольницы заявление на лицензию вольной травницы на основании пяти подписей. Лицензию не отнимут. Лечебницу не закроют. Ребенка не заберут.

Половица под пальцами была холодной, и я держала ее так, чтобы жестянка с кольцом не звякнула еще раз. Внизу лежали две книги, и обе пахли чернилами и тем особым жиром, который въедается в кожу, когда пишешь по ночам без просыхания. Я задвинула доску, прижала коленом, чтобы не скрипнула, и по рукам пошел холод — от пола, от жести, от собственного дыхания.

За стеной в сенях лежал Глеб. Я слышала, как он повернулся на лавке, как звякнула пряжка полушубка о стену. Спать он не собирался.

Я открыла свою книгу не по долгу — по долгу я уже смотрела — а по последней странице, где рядом с его подписью стояла подпись Марты. Марта писала мелко, с наклоном, кончиком пера, потому что у нее всегда не было чернил. Глеб писал крупно, с нажимом, с той медленной мужской осторожой, которая выдает человека, давно не державшего пера по бумаге. Два почерка на одной строке. Если завтра эту книгу увидит Брон, он не сможет сказать, что я подделала свидетеля.

Я закрыла книгу и пошла к окну. Снег завалил двор по колено, и на снегу у забора, где я утром бросила ключ от кухни дома Ардена, темнела ямка. Ключ в сугробе я не подобрала. Ключ подобрала Марта, когда ходила к Олексихе за подписью, и положила на лавку в сенях рядом с ведром. Я заметила ключ, но не взяла. Пусть лежит, пусть Глеб видит и понимает, что от его кухни в моем доме мне нужна только ржавая жестянка.

За печкой кто-то возился. Я узнала по звуку — Степка подкладывал щепки, осторожно, чтобы не разбудить. Он всегда возился, когда не мог уснуть, и я давно перестала его прогонять. Пусть греет руки, пусть смотрит, как я работаю. Ему полезно.

— Тетя Лада, — позвал он вполголоса из-за печки. — А дядя Глеб теперь у нас живет?

— Нет. Он работник. Ночует в сенях, ест за столом, если я позову.

— А почему в сенях?

— Потому что в горнице спит женщина с ребенком.

Степка помолчал. Потом сказал то, от чего у меня сжалось горло:

— А когда я у ручья лежал, он мимо ехал. Я видел след. Он не остановился.

Я не ответила. Степка был прав. Глеб ехал мимо. Глеб не остановился. Глеб каждый месяц объезжал границу и каждый месяц не замечал, что у ручья умирает ребенок, потому что за ручьем была не его земля и не его ответ. Сегодня Глеб сидел за моим столом и ел кашу, которую сам сварил по моему рецепту, и это была его первая настоящая работа за шесть лет, и цена этой работы — одна подпись в моей книге.

Я подошла к Степке, отодвинула его от печки, проверила, горит ли. Горело. Щепки были сухие, не хвойные, без треска. Научила.

— Иди спать, — сказала я. — Завтра Олексиха попросит банки, я тебя возьму. Будешь смотреть.

— А дядя Глеб?

— Глеб будет колоть дрова и носить воду. Иди.

Степка ушел. Я осталась у печки и впервые за день посмотрела на свои руки. Они были красные, в чернилах, в засохшей каше, в мелких царапинах от ножей, и под брачной вязью на левом запястье пульсировало ровное тупое тепло. Вязь не спала. Вязь держала меня, как держала шесть лет, и под вязью волчица спала, и я не знала, проснется ли она, если я завтра выйду к воротам одна.

Из сеней донесся тихий стук. Я вздрогнула — не от страха, от неожиданности. Глеб стучал. В мой собственный дом. В дверь, за которой он только что сидел за моим столом.

— Что? — спросила я тихо.

— Лада. — Его голос был глухой, не альфийский, без нажима. — Я не сплю. Я хочу сказать одну вещь. Можно?

Я подошла к двери, но не открыла. Положила ладонь на доску, и доска была теплая с его стороны.

— Говори.

— Я знаю, что метка поддельная.

Пауза. Я убрала ладонь. Пальцы дрогнули, и я сжала их в кулак, чтобы он не услышал.

— Откуда? — спросила я ровно.

— Сегодня. Когда варил кашу. Нашел в муке письмо, которое не дошло до Марьяны. Письмо от прежнего реестрового писаря. Метка поддельная. Шесть лет. Совет заказал.

Я закрыла глаза. За доской двери было тихо. За печкой тихо. За окном тихо. Весь дом слышал, и весь дом молчал.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила я. — Что я шесть лет спала с чужим мужчиной под чужим именем? Я это и так знаю.

— Я хочу сказать, что завтра к воротам выйду не совет. Выйду я. И Брон не закроет лечебницу, потому что я буду стоять рядом с тобой.

— Как муж?

— Как свидетель. Как человек, который подделал метку. Я не подписывал, но я носил ее шесть лет и не проверил. Это мой долг, и я его видел.

Я отняла руку от двери. Ладонь горела. Вязь на запястье дернулась — впервые за шесть лет, не пульсом, а движением, как будто под кожей повернулось что-то живое.

— Глеб, — сказала я. — Стук в дверь — в шесть. Сейчас спи.

За дверью стало тихо. Потом он ушел к лавке, и я услышала, как он лег, как звякнула пряжка о стену. Я осталась у двери, и у меня тряслись руки, и я впервые за шесть лет не знала, злюсь я или жду.

Я посмотрела на Глеба через щель. Его лицо было серое, без крови.

— Спокойной ночи, — сказала я. — Стук в дверь — в шесть. Иди.

Он встал. Марта ушла. Я осталась одна над пустой половицей, и в груди впервые за шесть лет не было ни злости, ни обиды. Только холодная тяжелая ясность, с которой