Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Ступай в сени, сказала я. Завтра разбужу.

Он кивнул и ушел. Дверь за ним закрылась, и я услышала, как он ложится на лавку, и как под ним скрипнуло дерево. Я впервые подумала, что лавочная скрипка в моих сенях это слишком громкий звук для чужого мужчины, и одновременно слишком тихий для бывшего мужа.

Я задула лампадку, не раздеваясь, легла на свою кровать, накрылась тулупом и закрыла глаза. Где-то под ребрами, там, где шесть лет назад легла брачная вязь, впервые за день стало тепло. Не ровное тупое тепло печки, а тонкое, как игла, тепло чужого дыхания за дверью. Я знала, что это значит. Вязь слышала, что мы в одном доме, и отвечала ему в ответ.

Я положила ладонь на запястье. Вязь под кожей была целой, но впервые теплой не от меня, а от него. Я убрала руку и повернулась к стене. Завтра мне нужно будет решить, что с этим делать. Завтра приедет Брон. Завтра я буду стоять у ворот со своей папкой, пятью подписями и одной печатью волка, которую мне одолжили на одну ночь.

Завтра я выйду к нему сама.

Сон не шел, и я перестала притворяться, что он идет. В сенях скрипнула лавка, и я поняла, что Глеб тоже не спит. Я села на кровати, нашарила рукой папку под подушкой и пересчитала листы в темноте на ощупь. Четыре подписи, долговая, Катина запись. Все здесь.

Тишина в доме была слишком честной. В ней не спрятать, что за стенкой лежит мужчина, который шесть лет спал рядом и теперь впервые не смеет войти. Я натянула чуни, накинула платок и вышла в горницу. За печкой было тепло, и я налила себе остатки каши в глиняную миску.

Дверь в сени была прикрыта неплотно, и через щель тянуло холодом. Я не стала ее закрывать. Пусть дует.

Когда каша кончилась, я вымыла миску, поставила сушиться и пошла обратно. У своей двери остановилась и прислушалась. В сенях он повернулся на бок, и я услышала, как звякнула пряжка его полушубка. Он не снял его. Лежал одетый, как на посту.

Я легла, закрыла глаза и впервые подумала, что не знаю, о чем он сейчас думает. Шесть лет я знала заранее, что он скажет утром, потому что он говорил одно и то же. Сейчас он молчал, и в этом молчании было больше уважения, чем во всех его приказах.

Под ребрами снова потяжелело. Тонкое, как игла, тепло перешло в тупую боль, и я сжала зубы. Вязь не спрашивала разрешения. Она просто чувствовала, что мы в одном доме, и пила мою кровь потихоньку, как пьет воду чужой колодец.

Я встала, подошла к ларю, достала жестянку и вытряхнула кольцо на ладонь. Оно было холодным и пахло медью. Я поднесла его к запястью, где под кожей лежала вязь, и впервые за шесть лет захотела надеть его обратно. Не потому что любила, а потому что устала.

Я не надела. Положила кольцо обратно в жестянку, закрыла крышку и засунула ларь под кровать.

Утро пришло рано, серое и тихое. Я растопила печь, поставила чугунок с водой и только потом постучала в сени.

Глеб, сказала я через дверь. Вставай. Брон будет к полудню.

Он ответил не сразу. Я слышала, как он поднимается, как нашаривает у печки валенки. Потом дверь открылась, и он вышел в горницу с мокрым от снега полушубком на руке.

Я кивнула на лавку у стены.

Садись. Есть каша, есть хлеб. Ешь молча, мне нужно собрать бумаги.

Он сел. Я разложила на столе папку, достала печать травницы и положила рядом с листами. Он ел и смотрел на мои руки, и я впервые подумала, что он смотрит на них не как на руки жены. Он смотрел на них, как на чужие руки, которые могут его выгнать.

Я подняла голову.

Ты останешься в доме, сказала я. Когда приедет Брон, ты выйдешь к воротам со мной. Не как альфа, не как муж. Как свидетель того, что лицензия подписана пятью людьми и совет мне не указ.

Он молчал. Я слышала, как каша в миске подрагивает от его руки, и эта мелочь была почти невыносимой. Шесть лет я знала, что он скажет за столом первым, и это первое слово всегда было приказом. Сейчас он молчал и ел мою кашу, и мне нужно было решать за нас обоих.

Я достала из папки чистый лист, обмакнула перо в чернила и написала сверху: «Акт о разводе и возвращении ремесла». Почерк был мой, ровный, без наклона. Под заголовком я вывела дату, имя хранительницы Марьяны и сослалась на пункт четвертый устава о ремесле, который вчера наизусть процитировал мне Никита Рой. Глеб поднял глаза.

Это развод, сказала я, не отрываясь от листа. Я подаю его через Марьяну, потому что только она имеет право снять вязь. Ты получишь копию, совет получит копию. Подпишу я одна, потому что ты не муж, а бывший. Если хочешь возразить, возрази письменно через поверенного.

Он поставил миску на стол. Я увидела, как он сжал челюсть, и впервые подумала, что эта его привычка за эти годы тоже стала моей. Я знала, о чем он молчит. Он не хотел возражений, он хотел, чтобы я передумала. Он не умел просить, и я шесть лет жила с человеком, который не умел просить.

Я не передумаю, сказала я. Не проси.

Он кивнул. Перо скрипнуло по бумаге, я дописала строку о возвращении травяного сундука, печати и лицензии и поставила свою подпись. Подпись была привычная, с маленьким хвостом на последней букве, и этот хвост я выводила шесть лет в хозяйственных книгах его дома.

Я промокнула чернила, отложила лист и посмотрела на Глеба. Он сидел ровно, руки на коленях, и впервые за утро не смотрел на мои руки. Смотрел в окно, где уже светало.

Ты знаешь, что будет, если Марьяна не примет бумагу до приезда Брона, сказала я.

Знаю, ответил он. Совет закроет лечебницу до суда. Ребенка Шумов заберут. Тебя отправят под стражу в стаю.

И ты мне в этом не поможешь.

Он помолчал.

Я напишу Марьяне с рассветним гонцом, сказал он. Подпишу как свидетель развода, без права голоса в совете. Это снимет с тебя