Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Подпол открылся тихо. Я подняла крышку, спустила руку по холодным камням, нащупала свой узел. Жестянка с кольцом, кожаная папка с двумя книгами, тетрадь с долгом, свернутые листы подписей. Я развернула записку Марьяны, прочитала еще раз при свечном огарке. Едет сама. Будет к вечеру. Совету не докладывала. Просит приготовить ей ночлег в сенях, не в горнице, и не спрашивать ни о чем при людях. Я свернула записку вчетверо, положила в жестянку поверх кольца, закрыла крышку. Теперь это лежало вместе. Кольцо, на которое я шесть лет смотрела как на печать, и письмо женщины, которая эту печать когда-то ставила.

За стеной кашлянули. Не Глеб, тоньше. Тимоша. Я задвинула крышку, поднялась, вытерла ладони о фартук. Тимоша просунул голову в дверной проем, волосы дыбом, на щеке отпечаток валика.

— Брон едет, — сказал он шепотом. — С двумя конниками. До полудня будут.

Я кивнула. В горнице стало холоднее, как будто кто-то открыл окно.

— Буди Степку, — сказала я. — И поставь чайник.

Тимоша исчез. Я подошла к столу, на котором лежал вчерашний лист о приеме Кати Шум. Под ним стояла подпись Глеба и его личная печать с волчьим клыком. Я провела пальцем по оттиску. Вмятина была глубокая. Значит, давил он ее не ради совета, а ради себя. Чтобы остался след, который не стереть тряпкой. Я положила лист в кожаную папку, в нее же — свою копию акта о разводе и тетрадь с долгом.

В сенях скрипнула половица. Глеб вошел в горницу, не стукнув, но и не таясь. Полушубок сбился на одном плече, волосы примяты с одного бока. Он посмотрел на меня, потом на стол, потом на дверь в подпол. Я видела, что он заметил мою вытертую о фартук ладонь и чуть сдвинутую крышку. Он ничего не сказал.

— Чайник, — сказала я.

Он кивнул и пошел к печке.

Катя застонала на лавке. Я подошла, поправила повязку, положила ей руку на лоб. Не горячий. Хорошо. Она открыла глаза, посмотрела на меня мутно, как сквозь воду.

— Это он? — спросила она тихо, не оборачиваясь, но зная, что в горнице мужчина.

— Это мой работник, — сказала я. — Пьет чай и уходит.

Катя закрыла глаза. Ее пальцы под одеялом сжались в кулак. Глеб поставил чайник на шесток, достал три чашки, не четыре. Себе наливать не стал. Я заметила.

— Мне нужен замок, — сказала я ему. — На сенях. Изнутри. У Олексихи есть лишний, с крючком.

— Приколочу, — сказал он.

— Не приколочу, а привинчу. Две доски, два шурупа. Чтоб не снять снаружи.

Он кивнул. Я видела, как дрогнула мышца у него на скуле. Ему стоило усилия не спросить зачем. Он не спросил. Положил ключ от сеней на стол, рядом с листом о приеме Кати, чуть в стороне, чтобы я видела.

— Днем, — сказал он.

— Днем, — повторила я.

Он вышел в сени. Через минуту я услышала, как он кладет топор на лавку и идет за досками к сараю Олексихи. Чайник зашумел. Катя дышала ровно. Степка сел у печки, протер глаза.

— Теть Лада, — сказал он. — Я слышал, как они во двор въезжали. Уже на дороге. Двое верховых и телега.

Я налила себе чаю. Руки не дрожали. Под вязью тонко стрельнуло — не иголкой, а скорее коротким жаром, как если бы кто-то сжал запястье изнутри. Я посмотрела на Степку.

— Допивай, — сказала я. — И спрячься. Не в подпол. На чердак, за трубу.

Он кивнул и полез наверх без звука. Катя открыла глаза.

— Свекру Яромиру, — сказала она хрипло, — скажи, что я умерла. Тогда он не поедет.

Я промолчала. Под вязью жар стих. В сенях Глеб прикладывал доску к косяку и примерял, не отпиливая лишнего. Чайник остывал. Я достала из кожаной папки лист с его подписью и его печатью и положила его на самое видное место. Если Брон войдет первым, он увидит это раньше, чем мой подпол.

Я поставила чашку на стол, чтобы чай не остыл, пока я буду занята. В горнице было три живых человека, один — под печкой на чердаке, один — в сенях с топором, и еще двое ехали ко мне через поле. До полудня оставалось часа четыре с половиной. Этого хватало, чтобы собрать все, что нельзя показывать Бронy, и положить на видное место все, что ему придется проглотить.

Я сняла с полки жестянку с подписями, вытащила из нее письмо Марьяны. Сложила его вчетверо, свернула трубкой, сунула в кожаный футляр с печатью травницы, застегнула медный замочек. Это был мой самый личный предмет из всех, что я унесла из дома Ардена. Если обыщут, то футляр пропустят — кому придет в голову совать записку в футляр для печати. Я убрала футляр в кожаную папку, в боковой карман, где раньше лежали рецепты.

На столе я разложила все, что Брон должен был увидеть первым. Лист о приеме Кати Шум с подписью Глеба и его личной печатью — сверху. Под ним моя копия акта о разводе, подписанная мной одной, с хвостом в конце фамилии. Под актом — тетрадь долга дома Ардена, открытая на странице с подписью Глеба и подписью Марты. Слева — жестянка с четырьмя подписями под лицензией, крышка снята, чтобы было видно цветные кляксы. Справа — мой травяной сундук, закрытый, но не запертый, на нем печать травницы.

Я стояла посреди стола, как на витрине.

Катя открыла глаза, посмотрела на разложенные листы, на сундук, на меня. Она не знала, что это значит, но чутье у нее было волчье.

— Это чтобы тебя не забрали? — спросила она тихо.

— Это чтобы мне не мешали работать, — сказала я.

В сенях Глеб примерил доску к косяку, потом вторую. Я слышала, как он кладет их на пол, достает шурупы, идет за отверткой к полке. Не входит, не спрашивает, где лежит. Ищет сам. Это было новое — раньше он ждал, пока подадут.

Я подошла к Кате, поправила повязку. Швы держали, кожа вокруг порозовела, но гноя не было. Хорошо. Еще два дня перевязок, потом можно будет снять нитку.

— Лежи тихо, — сказала я. — Что бы ни случилось внизу, ты меня не зовешь и не стонешь. Я сама.

— А если меня спросят? — спросила она.

— Ты спишь. У тебя жар после вправления. Я дала тебе маковый отвар, ты ничего не слышишь.

Она кивнула и закрыла глаза. Я накрыла