Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

впервые за шесть лет не было ни злости, ни обиды. Только решение, которое я приняла еще ночью у собственного сундука и которое теперь должно было прозвучать вслух, при свидетелях, у моего порога.

Я повернулась к Глебу.

— Открой ей, — сказала я. — Я сейчас выйду.

Он кивнул и пошел к двери. Я выждала четыре удара сердца — его и своего — и пошла следом. На пороге стояла женщина, которая шесть лет молчала, и ключ от реестра у нее на груди был теперь не ее бедой, а моим выбором.

— Заходите, хранительница, — сказала я. — Чай готов. И у меня к вам разговор, который не терпит.

— Я сказал правду, — ответил он. — Не благодарите за правду.

Я кивнула. Под вязью у меня в запястье все еще держалось его сердцебиение, и впервые за шесть лет оно было мне не в тягость.

Я повернулась к двери, и мы вошли в дом вместе.

Глава 18 Долг в книге. Последний ключ

Утро началось с того, что я пересчитывала бинты. Сорок семь чистых, двенадцать с пятном крови, которые надо было сжечь. Катя спала на лавке под тулупом, и ее дыхание было таким тонким, что я то и дело оборачивалась проверять. Я слышала, как за стеной Глеб колет дрова. Удары были ровные, без злости, и я впервые за долгое время подумала, что не боюсь этих ударов.

В сенях пахло кашей и холодным деревом. Я прошла мимо него к крыльцу и увидела на снегу три пары следов. Двое стражников Брона прошли к воротам, не заходя во двор, и ушли назад. Они считают мою избу. Я спустилась, подняла у крыльца топор, который он забыл, и поставила к стене. Наши пальцы не встретились. Я сделала это специально.

За столом я разложила долговую книгу. Три тысячи серебром, которые я насчитала сама. Пять тысяч по записям Марты. Глеб поставил подпись вчера. Без нее бумага была бы только моей обидой, с ней это был долг дома Ардена передо мной. Я перевернула страницу и написала отдельную строку: «Принято в счет лечения Кати Шум. Свекор Яромир, северное крыло при Ардене и при совете». Подпись Глеба с волчьим клыком стояла под листом о приеме. Этого было мало для суда, но достаточно, чтобы совет не смог сказать, что у меня нет ни одного голоса.

Глеб вошел в горницу, вытирая руки. Он не сел за стол, ждал, пока я кивну. Это было новое в нем, и я пока не знала, радует ли оно меня или злит.

— Брон приедет к полудню, — сказал он. — С двумя советниками и собакой.

— Собака нам не нужна, — ответила я. — Долг записан твоей рукой. Собака пусть ищет чужое.

Он посмотрел на меня долго, без обычной тяжести в глазах. Я не отвела взгляда. Между нами повисло то молчание, которое я больше не хотела заполнять словами. Он подошел к полке и снял с нее жестянку. Я забыла ее там после ночи.

— Это твое, — сказал он и поставил банку обратно.

В жестянке лежало кольцо. Он мог открыть, мог не открыть. Он выбрал не открывать. Я взяла жестянку и убрала в сундук. Кольцо осталось внутри, но я больше не хотела его надевать.

Тимоша прибежал без шапки, с красными щеками.

— Гонец от Марьяны. Она едет сама. Будет к вечеру, если лошадь выдержит.

Я села на лавку. Марьяна едет сама. Это меняло все. Пока я ждала ее письма, совет мог давить на меня через гонцов и ультиматумы. Теперь хранительница ехала ко мне лично, и это значило, что она готова была подписать развод здесь, на моей земле, а не у ворот дома Ардена. Я впервые за недели перестала считать часы до чужого решения.

Глеб встал у двери.

— Я выйду к воротам с тобой. Не советом. Как свидетель того, что совет заказал подделку шесть лет назад.

Я смотрела на него и впервые понимала, что он говорит всерьез. Не ради стаи. Не ради того, чтобы вернуть меня. Ради того, чтобы совет не смог больше продавать чужих женщин под чужими печатями.

— Хорошо, — сказала я. — Выйдешь со мной. Но к постели не войдешь.

Он не дернулся. Он принял это так, как принимают новую цену, которая справедлива.

— Когда ты позволишь.

— Не сегодня.

Я встала, подошла к окну и увидела на снегу вторую цепочку следов. Кто-то из деревни прошел к Олексихе и обратно. Значит, уже знали, что у меня в доме ночует альфа без стражи. К полудню это будет слухом, к вечеру новостью. Я была к этому готова.

За стеной Катя застонала во сне. Я пошла к ней. Глеб остался у двери и не пошел за мной.

Утро началось с того, что я пересчитывала бинты. Сорок семь чистых, двенадцать с пятном крови, которые надо было сжечь. Катя спала на лавке под тулупом, и я то и дело оборачивалась проверять. Я слышала, как за стеной Глеб колет дрова. Удары шли ровно, без злости, и я поймала себя на мысли, что не вздрагиваю от этих ударов. Это было ново и немного страшно.

В сенях пахло кашей и холодным деревом. Я прошла мимо него к крыльцу и увидела на снегу три пары следов. Двое стражников Брона прошли к воротам, не заходя во двор, посчитали дом и ушли назад. Я спустилась, подняла у крыльца топор, который он забыл, и поставила к стене. Наши пальцы не встретились. Я сделала это специально.

За столом я разложила долговую книгу. Три тысячи серебром, которые я насчитала сама. Пять тысяч по записям Марты. Глеб поставил подпись вчера. Без нее бумага была бы только моей обидой, с ней это был долг дома Ардена передо мной. Я перевернула страницу и написала отдельной строкой: «Принято в счет лечения Кати Шум. Свекор Яромир, северное крыло при Ардене и при совете». Подпись Глеба с волчьим клыком стояла под листом о приеме. Этого было мало для суда, но достаточно, чтобы совет не смог сказать, что у меня нет ни одного голоса.

— Брон приедет к полудню, — сказал он. — С двумя советниками и собакой.

— Собака нам не нужна, — ответила я. — Долг записан твоей рукой. Пусть ищет чужое.

Он смотрел на меня долго, без обычной тяжести в глазах. Я не отвела взгляда. Между нами повисло молчание, которое я больше не хотела заполнять словами. Он подошел к полке и снял с нее жестянку. Я забыла там