Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Он подписал медленно. Я смотрела, как перо идет по бумаге. Буквы выходили крупные, с наклоном, как будто он учился писать заново.

— Есть еще одна вещь, — сказала Марьяна. — Раз в месяц я приезжаю в Моховую принимать больных женщин. Без совета. По праву хранительницы. Я буду принимать их здесь, в твоей лечебнице, если ты пустишь.

Я посмотрела на нее. Она не отвела взгляда.

— Будут приходить те, кто не может поехать в стаю. Те, кого там бьют. Я их привезу к тебе, если ты согласна.

Я молчала. Катя за стеной кашлянула во сне. За поленницей Тимоша возился с ведром.

— Согласна, — сказала я наконец. — Но лечить буду я. Ты будешь свидетелем.

— Договорились.

Марьяна встала. Я заметила, что она устала сильнее, чем хотела показать. Никита подал ей руку, и она оперлась, не стесняясь.

— Печать на твоем запястье, — сказала она мне. — Я сниму ее сейчас. При свидетелях. Это законное право хранительницы, если обе стороны согласны.

Я повернула руку ладонью вверх. Вязь под кожей дрогнула, как живая. Марьяна достала из папки тонкий нож с костяной рукоятью, положила лезвие на запястье, чуть ниже вязи, и тихо проговорила слова, которые я слышала только один раз в жизни, на своей свадьбе.

Кожа под ножом потеплела. Вязь шевельнулась. Потом я почувствовала короткую, сухую боль, как будто из-под кожи вытащили старую иглу. Вязь распалась. На запястье остался тонкий белый шрам, похожий на заживший ожог.

Я посмотрела на свою руку. Кожа была чистая. Под ней впервые за шесть лет не было чужого тепла. Было мое собственное, тихое и ровное.

Глеб стоял у столба. Я впервые за долгое время посмотрела на него и не почувствовала под кожей чужого присутствия. Он тоже это понял. Я видела, как он медленно опустил руку, которой собирался было коснуться моего плеча.

— Спасибо, Марьяна, — сказала я.

— Не благодари, — ответила она. — Это моя работа.

Она села в телегу. Никита взял вожжи. Лошадь тронулась, и через минуту у ворот стало тихо. Снег снова лежал ровно.

Я повернулась к Глебу. Он смотрел на мое запястье.

— Развод, — сказала я. — Записан.

Он кивнул. Глаза у него были красные, и он не прятал этого. Я впервые видела, что он не прячет.

— Я пойду в дом, — сказала я. — Кате надо перевязку.

Я вошла. За моей спиной он остался стоять у крыльца. Я знала, что он не войдет без стука. Впервые за шесть лет я знала это точно.

Глава 19 Печать на ладони

Я резала корень аира и слышала, как за околицей стучат подковы.

Не одна лошадь, не две, судя по ритму, шагах в тридцати друг от друга. Лес отдавал этот звук густо и ровно, и под него я ровно двигала ножом по разделочной колоде. Корень аира светлый, срез белый, крошится под лезвием мелкой стружкой. Руки у меня сегодня держали ритм лучше, чем сердце. Сердце с утра сбилось на том месте, где раньше тянуло вязью, а теперь только тонкая белая полоска шрама. Ни тяги, ни чужого тепла. Свое, тихое, ровное, как вода в котле, когда перестала кипеть.

Стук приблизился, перешел в тропинку и замер у моих ворот.

Тимоша вырос у меня за плечом как из-под земли. Глаза круглые, уши красные.

— Три верховых. Один с белой шапкой.

Белой шапкой у нас звался Брон только когда ехал с официальной грамотой.

Я отложила нож, вытерла руки о холстину и пошла в горницу. На столе лежало все, что я хотела показать совету и что совет хотел бы не увидеть: тетрадь долга дома Ардена, лист о приеме Кати под печатью альфы, тонкая страница обряда истинности с двумя именами за месяц до моей свадьбы, жестянка с четырьмя подписями под лицензией. Марьянин конверт остался в сундуке под половицей, рядом с кольцом и ключом от чужой спальни. Это было мое, и я не собиралась это показывать никому, кроме себя.

— Глеб, — сказала я через сени. — К воротам, не к двери. Я выйду сама.

Он вышел из сеней одетый, как выходил последние дни, в полушубок, застегнутый наглухо, без волчьего воротника. Щека у него была в смоле, он стер ее рукавом на ходу. Я подняла с полки свой ключ и пошла впереди.

У ворот ждали трое.

Брон был пеший, в белой шапке с дубовой веткой, с двумя печатями на груди. Рядом два верховых, один держал свиток, другой поводья чужой лошади. Лошадь была не из стаи, она была под вольницей, и я узнала гнедую с белой отметиной на лбу. Лошадь Дарины Сокол.

— Травница Рейн. Совет стаи прислал меня с проверкой твоего ремесла. По жалобе пяти деревень и трех вдов. По уставу о праве лекаря на граничной земле, статья вторая, пункт о ревизии.

Он знал, что я знала статью. Он знал, что я знала про отсутствие пятой подписи.

— Проходи, — сказала я и отперла калитку.

Брон вошел в сопровождении двух верховых. Глеб остался за калиткой, у столба, на расстоянии вытянутой руки. Не внутри, не снаружи. На границе, как просили.

В горнице Брон сел на лавку, не дожидаясь приглашения, и положил свиток на стол поверх моей тетради.

— Я буду читать по пунктам. При свидетелях. Ты отвечаешь при свидетелях. Любая задержка ответа считается отказом от ремесла.

Я села напротив, положив руки на колени. Под шрамом на запястье было ровно и пусто.

— Читай.

Он читал долго. Жалобы были старые и незнакомые, на чужие имена, на чужие болезни, на лечение, которое я не вела. Я узнавала в них обрывки слухов, которые Вера разносила по стае с того самого пира. Соседка моя, которая родила двойню и которую я не видела в глаза. Вдова из Сосновки, которой я отказала в траве для волчьей болезни, потому что трава была от волчьей болезни. Ребенок с лихорадкой, которого я не брала, потому что лихорадка была привозной.

Брон кончил читать и поднял на меня глаза.

— Отвечай.

— По пункту первому: соседка родила двойню не у меня, а у повитухи Устиньи в Кривом Бору. Спроси Устинью. По пункту второму: вдове Сосновки я отказала по ремеслу, а не по злобе, и записала отказ в своей тетради. По пункту третьему: ребенок с лихорадкой при мне не был, лихорадка была заразной, я бы его не взяла и сегодня. Если у совета есть подписи тех, кто меня звал и кому я отказала, прошу их сюда.

Брон поджал