Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

— Это твое, — сказал он и поставил банку обратно.

Он мог открыть, мог не открыть. Он выбрал не открывать. Я взяла жестянку и убрала в сундук. Кольцо осталось внутри, но я больше не хотела его надевать.

Тимоша прибежал без шапки, с красными щеками.

— Гонец от Марьяны. Она едет сама. Будет к вечеру, если лошадь выдержит.

Я села на лавку. Хранительница ехала ко мне лично. Пока я ждала письма, совет давил на меня через гонцов и ультиматумы. Теперь она готова была подписать развод здесь, на моей земле, а не у ворот дома Ардена. Впервые за долгое время я перестала считать часы до чужого решения.

Глеб встал у двери.

Я смотрела на него и понимала, что он говорит всерьез. Не ради стаи. Не ради того, чтобы вернуть меня. Ради того, чтобы совет не смог больше продавать чужих женщин под чужими печатями.

— Хорошо, — сказала я. — Выйдешь со мной. Но к постели не войдешь.

Он принял это так, как принимают новую цену, которая справедлива.

— Когда ты позволишь.

— Не сегодня.

Я подошла к окну и увидела на снегу вторую цепочку следов. Кто-то из деревни прошел к Олексихе и обратно. Значит, уже знали, что у меня в доме ночует альфа без стражи. К полудню это станет слухом, к вечеру новостью. Я была к этому готова.

У Кати на повязке выступило сукровицей. Я промокнула рану чистой тряпицей, перебинтовала заново, подложила под лопатку свернутый платок, чтобы рука лежала выше сердца. Она открыла глаза, посмотрела на меня мутно, испуганно.

— Тихо, — сказала я. — Это я. Лежи.

— Яромир, — прошептала она. — Он придет за мной.

— Не придет, — ответила я. — Ты в лечебнице. Под моей рукой. Под альфой, который не его.

Катя закрыла глаза. Я поправила тулуп у нее на груди. На стене рядом с лавкой висел лист о приеме с двумя подписями и альфовой печатью. Я знала цену этой бумаге. Бумага не остановит Яромира, если он приедет с советом. Но бумага остановит совет, если он приедет за ней.

Вернувшись к столу, я достала из сундука кожаную папку, которую прятала под половицей. Тонкая страница из реестра обряда истинности, имена Глеба и Инессы, печать совета за месяц до моей свадьбы. Я положила ее рядом с долговой книгой. Теперь на столе лежали все мои доказательства: подделка чужого обряда, долг дома Ардена, прием Кати под альфовой печатью, лист о лечении с моей подписью как травницы. Четыре бумаги. Четыре причины, по которым совет не имел права закрыть лечебницу до суда.

Глеб стоял у двери, не читал, но видел, что я собрала.

— Это все? — спросил он.

— Это все, что я могу показать Брону до суда, — ответила я. — Пятую подпись жду от вольницы через Марьяну. Тогда лицензию подтвердят без его голоса.

Он кивнул. У двери послышались шаги, потом стук. Дарина Сокол вошла без зова, отряхивая снег с плеч. Она посмотрела на Глеба, на меня, на стол с бумагами.

— Брон выслал гонца к Олексихе, — сказала она. — Хочет, чтобы она забрала подпись обратно. Я привела ее к тебе сама, она в сенях.

Я встала. Олексиха в своем темном платке, с красными от мороза руками, стояла у порога и не смотрела на альфу. Она смотрела на меня.

— Я подпись не отзову, — сказала она низко. — Пусть Брон хоть сгорит.

Я вывела ее к столу, посадила пить чай. Глеб вышел в сени, где оставался его топор. Через стену я слышала, как он снова колет дрова. Удары шли ровно, и я по-прежнему их не боялась.

Я считала бинты, когда услышала, что Олексиха сморкается в платок и шаркает к двери. Я отложила моток и пошла следом, потому что доверять в этом доме можно было только своим глазам.

Она стояла у порога, зажав в кулаке мокрый платок, и смотрела на крыльцо. Там, на верхней ступени, лежал свернутый вчетверо лист. Не запечатанный. Просто подсунутый в щель. Олексиха не хотела его трогать, и правильно делала.

— Подожди, — сказала я и вышла вперед.

Бумага была плотная, серая, пахла тем самым железным чернилом, каким пользуется только совет. Я развернула. Короткая строка, без подписи, но с оттиском сургуча — круглая печать Брона с дубовой веткой. «Возвратить подпись под лицензией до полудня. Иначе деревне Моховой будет отказано в зимнем подвозе хлеба».

Я прочитала дважды. Потом показала Олексихе. Она читала медленно, шевеля губами, и я видела, как у нее побелели костяшки пальцев.

— Значит, сожгу, — сказала она наконец.

— Не сожжешь, — ответила я. — Он этого и ждет. Сожженная подпись в совете не считается. Она считается у вольницы, у тебя в руках и у меня в реестре.

Она посмотрела на меня так, будто впервые увидела.

— А если он зерно отрежет?

— Отрежет, — сказала я. — Поэтому зерно я тебе обещаю сама. Не от совета. От лечебницы. Ты ко мне зимой ходила за мазью от трещин, и мазь помогла. Это и есть подпись, которую совет не отберет.

Она замерла, прижала платок к губам. Я знала, что она сейчас решает, можно ли мне верить. Я не торопила. За моей спиной скрипнула дверь, и я обернулась.

Глеб стоял на пороге сеней, вытирая руки о полу полушубка. Он посмотрел на лист в моих руках, и я видела, как он прочитал первую строку одним движением глаз. Он альфа, его учили читать советские бумаги быстро.

— Брон, — сказал он негромко. — Его рука. Я знаю этот сургуч.

— Ты знаешь, — повторила я. — И молчал.

Это был удар, и я его нанесла намеренно. Олексиха переводила взгляд с меня на него. Глеб не отвел глаз.

— Я узнал вчера ночью, — ответил он. — Не про эту бумагу. Про письмо в муке. А про Брона я знал и раньше. Знал, что он держит деревни хлебом.

— И ничего.

— Ничего, — согласился он. — Потому что мне было удобно.

Я сложила лист и убрала в карман фартука. Бумага привычно легла рядом с печатью травницы, и я почувствовала, как холодная жестянка печати упирается в бедро через ткань. Хороший знак. Советская бумага и моя печать лежали по разные стороны кармана.

— Олексиха, — сказала я. — Иди к себе. Я принесу подпись под лист о лечении, ты распишешься как свидетельница того, что Брон давит на деревню хлебом. Это уже не моя обида. Это твоя обида тоже.

Она кивнула и вышла, не поблагодарив, но и не оглянувшись. Я знала, что она не оглянется. Женщины, которых всю жизнь учили не оглядываться, не оглядываются