Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Глеб вошел в горницу с двумя досками под мышкой, отверткой в зубах. Он увидел разложенный стол и остановился в дверях. Посмотрел на лист о приеме Кати, на тетрадь долга, на жестянку с подписями. Его взгляд задержался на печати Ардена, которую я положила поверх листа. Он не сказал ни слова. Только чуть наклонил голову, признавая, что понял, зачем это здесь лежит.

— Привинтишь, — сказала я. — Чтобы я слышала, как открывают.

Он кивнул, развернулся и ушел в сени. Через минуту оттуда донесся негромкий стук отвертки по железу, мерный, деловитый. Я села на табурет у стола, подняла чашку. Чай был уже холодный, но я пила. Под вязью пульс стал ровнее, будто что-то внутри признало, что в доме есть мужские руки, и перестало давить на меня одной.

Степка высунул голову с чердака.

— Теть Лада, — прошептал он. — Они у моста. Трое. Двое верховых и один пеший с палкой. Пеший — Брон, я его по плащу узнал.

— Сиди за трубой, — сказала я. — Не высовывайся, пока я не позову.

Он исчез. В сенях Глеб завинтил последний шуруп, попробовал дверь, открыл и закрыл два раза. Замок щелкнул негромко, но отчетливо.

— Готово, — сказал он из-за двери.

— Спасибо, — сказала я.

И впервые за шесть лет это слово далось мне без усилия, как будто я говорила его не мужу, а работнику, который сделал свою работу правильно. Я услышала, как он выдохнул за дверью. Потом он поднял с лавки топор и пошел во двор — не прятаться, а на глазах у всех встречать того, кто ехал сюда его сместить.

Я поставила чашку, встала, одернула фартук. Под вязью кольнуло, но я уже знала, что это его шаги по моему двору, а не его приказ мне. Это была разница, которую я раньше не умела видеть, а теперь видела.

Шаги по мерзлой земле были сначала далекими, потом близкими, и я перестала их различать. Встала из-за стола, подошла к двери в сени, но не открыла. Глеб стоял за ней, я слышала, как он убрал топор на лавку и медленно выпрямился, не торопясь выходить мне навстречу. Его дыхание было таким же ровным, как мерный стук его шурупов за минуту до этого. Под вязью стало тепло, но не жарко, и я впервые подумала, что это его выдох отдается в моей коже, а не мой собственный.

Дверь в горницу хлопнула о новый косяк — ровно, плотно, с тем негромким щелчком исправного замка, который Глеб только что привинтил. Он вошел, неся в одной руке обрезок доски, в другой — моток пеньки. Посмотрел на стол, на разложенные листы, на меня. Я не отвела взгляда. Шесть лет я отводила его взгляд в этом доме, потому что он был хозяином, а я гостьей, которую держат из милости. Здесь, у себя, я могла смотреть, пока не надоест.

— Закрой изнутри, — сказала я. — На щеколду. Впускать буду сама.

Он положил доску на лавку, нашарил щеколду, опустил. Пальцы у него были в пеньковой трухе, на костяшках темнела свежая ссадина — видно, доска соскочила. Он не стал ее разглядывать, просто вытер о полу полушубка.

— Я не войду без стука, — сказал он, — даже если услышу, что тебе плохо.

— Если я закричу, входи, — сказала я. — Если я закричу один раз. Второго крика я тебе не разрешаю дожидаться.

Он кивнул. Коротко, по-деловому. Я подошла к нему ближе, чем обычно подходила к мужу, и взяла из его рук моток пеньки, потому что мне нужен был шнур для перевязки Кати. Он разжал пальцы, не удерживая. Пенька была холодной и пахла его руками — смолой, железом и чуть-чуть дымом от печки Олексихи. Под вязью кольнуло в том месте, где у живого человека бьется жилка. Это была его жилка, а не моя.

— Ты об этом просила? — спросил он.

— О шнуре — да, — сказала я. — О двери — тоже.

— А о том, что я стою за твоей дверью? — спросил он тихо.

Я промолчала. Под вязью стало теплее, и я не стала это скрывать, потому что прятать было уже не от кого. Он увидел, как я на секунду задержала дыхание, и опустил глаза первым. Это было новое. Раньше он ждал, пока отведут взгляд я.

За окном скрипнуло колесо. Телега остановилась у моста. Брон не торопился. Он никогда не торопился в чужие дома, потому что считал, что время работает на него. Глеб слышал то же, что и я, но не двинулся с места.

— Выйду во двор, — сказал он. — Как обещал. Не советом, а как свидетель подделки.

— Одного тебя они сожгут, — сказала я.

— Знаю, — сказал он.

Он шагнул к двери, и я не успела подумать, что делаю. Моя рука поднялась и легла ему на предплечье — не задержать, а на секунду ощутить, какая у него кожа под этим полушубком. Шершавая, холодная, живая. Под вязью у меня в запястье отдалось его сердце — ровное, сильное, с одним лишним ударом, который я раньше принимала за свой.

— Не сожгут, — сказала я. — Ты мой работник. Пока ты в моем дворе, ты под моей крышей. А под моей крышей совет не решает.

Он посмотрел на мою руку. Не убрал, не накрыл своей. Просто стоял и ждал, сколько я позволю. Я убрала сама, потому что в дверь уже стучали — три тяжелых удара древком, как в ворота. Брон любил этот стук. Он означал, что за дверью не женщина и не лекарь, а земля, на которую он пришел по делу.

— Открывай, — сказала я Глебу. — Я за тобой.

Он кивнул, поднял щеколду и вышел в сени. Я выждала три удара сердца и пошла следом. На пороге, за его плечом, стоял Олег Брон в дорожном плаще и с посохом, а за ним двое верховых с собачьими мордами под капюшонами.

Глеб вышел в сени, и я слышала, как он перехватил посох, снятый с крюка у двери. Не для удара, для опоры. Я знала этот звук. Так он брал посох, когда выходил встречать чужую силу на своей земле. Только земля теперь была моя, а он стоял за нее спиной к моей двери.

Я вышла следом, встала за его плечом. Ладонь у меня сама собой легла ему на локоть — не задержать, а обозначить, что я