Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Я положила перо.

Ты понимаешь, что тебя за это выжгут из стаи.

Понимаю, сказал он.

Я впервые посмотрела на него как на мужчину, а не на альфу, и мужчина этот был усталым и серым. Под ребрами у меня дернуло вязью, и я положила ладонь на запястье поверх нее. Вязь была теплой, и впервые эта теплота была его, а не моей. Он почувствовал, я видела по его лицу.

Глеб, сказала я, и голос у меня сел. Я не просила тебя жертвовать стаей. Я просила только не мешать.

Он посмотрел на меня.

Это и есть не мешать, сказал он. Писать Марьяне я не буду, если ты запретишь. Я подчиняюсь твоему дому, пока живу под твоей крышей.

Это было сказано ровно, без надрыва, и от этого стало хуже. Я отвернулась к окну, за которым уже слышно было, как скрипит снег под ногами. Кто-то подходил к крыльцу.

Я встала, подобрала папку и сунула за пазуху. На крыльце загрохотало, и голос Тимоши, ломкий и виноватый, сказал в сени:

Тетя Лада. Там гонец от хранительницы. Марьяна едет сама.

Я выдохнула. Глеб поднялся, и я увидела, как его плечи опустились на полдюйма. Я впервые подумала, что он тоже не спал, и что в его тишине было не меньше страха, чем в моей.

Открой, сказала я ему. Только не выходи за порог, пока я не скажу.

Я повесила чистое полотенце на крюк у печки и достала из-под лавки второе одеяло. Катя лежала с закрытыми глазами, ровно дышала через зубы, и я не хотела будить ее раньше, чем нужно. Шов держался, кожа вокруг порозовела, опухоль спала на полпальца.

Подошла к Марте в сени, где та мыла миску после каши.

Мне нужна твоя память, сказала я тихо. По справочнику дома. За шесть лет у Ардена. Сколько раз Яромир из северного крыла приводил жен к нам в траворезную с укусами, которые надо было зашивать, а не лечить.

Марта вытерла руки о подол и нахмурилась, считая по губам.

Три раза. Первый был у Яромировой старшей невестки, Ингриды, пять лет назад. Свекровь привела, сказала упала с крыльца. Я тогда еще промолчала. Второй был у Дарьи из Поляновки, три года назад, муж привез на телеге, сам плакал, говорил на охоте волк задрал. Я шила. Третий был у Лины, два года назад, мать привела, та сама не сказала ни слова, только стиснула зубы, когда я обрабатывала. У всех трех в кармане у матери лежала монета в одну серебряную, отданная мне сверх платы, и у всех трех муж потом приходил на следующий день проверить, жива ли.

Я смотрела на свои руки, на корку засохшей крови под ногтем большого пальца, и думала, что Яромир за шесть лет выучил, как надо возить к лекарю, чтобы совет не увидел.

Запиши имена, сказала я Марте. На чистом листе. Две колонки, имя и деревня, рядом через тире слово укус или шила. Если не помнишь точно, ставь вопрос. Мне нужны не подписи, мне нужен реестр, чтобы, когда приедут старейшины, у меня был не один шов на Кате Шум, а три на трех женщинах, которых совет тоже должен был видеть.

Марта пошла к комоду за бумагой, и я услышала, как Глеб поднялся из-за стола. Он стоял в дверном проеме между сенями и горницей, плечом к косяку, руки висели вдоль тела. Я не обернулась, потому что знала, что он скажет.

Лада, это моя стая.

Я знаю, ответила я, не оборачиваясь. Я в ней жила шесть лет.

Он помолчал.

Он считал, что Яромир имеет право учить свою семью. Мой отец так же учил свою мать.

Я обернулась, потому что это была новая вещь.

Твою мать учил твой отец, сказала я ровно. И она молчала, потому что у нее не было ни сундука с печатью, ни лицензии граничной травницы, ни Марты, которая помнит на три укуса больше, чем совет хочет помнить.

Я видела, как он сглотнул, и в горле у него что-то дернулось, не слово, а движение, которое он привык удерживать при людях.

Ты хочешь, чтобы я подписался под этим реестром, сказал он. Как свидетель.

Я хочу, чтобы ты молча выслушал, что я сейчас скажу Марте, и завтра утром не сказал старейшинам, что я собираю этот реестр. Это не подпись. Это тишина.

Он посмотрел на меня, и я впервые за шесть лет увидела, как он отводит глаза первым. Не с вызовом, не с обидой, а с тем самым тихим стыдом, который человек чувствует, когда понимает, что его удобство было чужой ценой.

Я понял, сказал он.

Это слово он уже говорил сегодня. Но в этот раз оно впервые прозвучало как обещание, которое он собирается держать, а не как ответ, которого от него ждали.

Я кивнула Марте, чтобы начинала, и пошла к Кате Шум проверять шов.

Под вязью на запястье впервые за шесть лет стало ровно и пусто, не потому что мне стало легче, а потому что я перестала ждать, что мне станет легче. Это была моя работа, и я знала, как ее делать, и я больше не ждала, что кто-нибудь рядом со мной это вспомнит.

Он поставил миску.

Хорошо, сказал он.

Хорошо, повторила я. Только это слово теперь ничего не значит, пока я не увижу, что ты его держишь.

Глава 17 Сломанная дверь. Право выбора

Замок поддался не сразу. Старое железо примерзло к скобе, и я тянула раму обеими руками, пока суставы не заломило. Дверь в сени хрустнула, впустила запах холодной золы и мокрой псины. Глеб ночевал там, у стены под полушубком, и я слышала его дыхание через щель еще до того, как вошла. Теперь я слышала, как он просыпается. Он не шевелился. Просто дыхание стало другим — ровным и очень тихим, как у человека, который делает вид, что спит.

Я выпрямилась, отряхнула ладони о передник. Записка от Марьяны лежала у меня за пазухой, под рубахой, теплая от тела. Тимоша принес ее с рассветним гонцом. Хранительница ехала сама. Я должна была спрятать письмо до того, как кто-нибудь увидит, и я его спрятала.

В горнице пахло вчерашним отваром и нагретой печью. Катя Шум спала на лавке под тулупом, укрытая до подбородка. Повязка на ее плече чуть сползла, но не промокла. Степка дремал у печки, свернувшись клубком, как собака.