Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Глава 16 Разговор после совета. После полуночи

Роман, у нас в сенях Катя Шум.

Я услышала это раньше, чем увидела: тяжелый сапог о порог, сдавленный всхлип и голос Степки, тонкий и испуганный: тетя Лада, она падает. Я бросила полотенце в таз с настоем, вытерла руки о фартук и вышла из-за печки.

Катя стояла у двери, держась за косяк. Левая рука висела палкой, плечо вывернуто так, что я видела темный кровоподтек под рубашкой. От нее пахло железом и псиной, тем самым резким запахом волчицы, которую только что учили кусать своего.

Положи на лавку. Не спорь.

Она послушалась. Это было хуже всего. Я знала эту послушность. Шесть лет назад я сама так садилась на лавку в чужом доме, когда муж впервые показал мне, где в его кухне я теперь живу.

Степка, грелка и чистая тряпка. Тимоша, воду на огонь. Живо.

Парнишки метнулись по углам. Глеб остался стоять у стены, где я его оставила. Я поймала его взгляд и показала глазами на ведро с водой. Он поднял ведро без слов и поставил к лавке. Я впервые была ему почти благодарна.

Катя, разденься до пояса.

Она дернула ворот рубашки здоровой рукой, и ткань затрещала. Я разрезала ножом остатки, стянула, посмотрела. Плечо вывихнуто наружу, ключица цела, но на коже, чуть ниже локтя, темнел свежий укус. Челюсть волка. Я положила пальцы на рану, Катя всхлипнула.

Тихо. Это не первая твоя рана, и мы обе это знаем. Скажи мне имя того, кто сделал.

Она сжала губы так, что они побелели. Я посмотрела ей в глаза и поняла: не Роман. Это был кто-то из стаи, кто учил молодую жену слушаться. Кто-то, кто считал, что имеет право. Я медленно выдохнула и почувствовала под брачной вязью на запястье глухое тяжелое биение. Волчица узнала чужую боль.

Глеб, уйди в угол. Не поворачивайся к ней лицом.

Он отступил к стене, сел на корточки, чтобы быть ниже Кати. Это был хороший знак. Он учился.

Я вправила плечо одним коротким движением. Катя закричала, но тут же закусила мой рукав, и Степка прижал ей ко лбу мокрую тряпку. Я наложила повязку с мазью из темного горшка, туго притянула руку к телу льняной лентой. Потом промыла укус, зашила двумя стежками, заклеила пластырем из воска и хвои.

Будет жить. Рука через три дня поднимется, укус через неделю затянется. Ночевать останется здесь, под моей ответственностью.

Степка выдохнул. Тимоша впервые за вечер посмотрел на меня без нахальства, только с тихим удивлением, как на праздник. Глеб медленно поднялся с корточек.

Лада, я могу объяснить.

Нет. Сядь. Ты мне сейчас не нужен как муж. Ты мне нужен как свидетель. Подпиши лист, что Катя Шум пришла в лечебницу с рваной раной и вывихом плеча. Подпиши как альфа северной стаи. Ставь печать, если она у тебя с собой.

Он достал из-за пазухи личное кольцо с печатью Ардена, то самое, которое шесть лет назад впивалось мне в кожу на свадебном обряде. Я смотрела, как он ставит оттиск на моем листе, и впервые не чувствовала к этому кольцу ничего. Только усталость.

Катя, я записала тебя в реестр больных под своим числом. Это мой документ и моя ответственность. Скажи мне одно: кто тебя привез ко мне, и кто тебя сегодня бил.

Она посмотрела на зашитый укус и тихо сказала: свекор. Учил стоять под рукой, когда муж на охоте. Я ушла, потому что не хочу учиться.

Я кивнула. Записала ее слова со слов, поставила дату. Глеб молчал у стены, и я впервые видела, как он молчит не потому что ему нечего сказать, а потому что понимает цену каждого ее слова. Это было больше, чем любой его приказ за шесть лет.

Утром за тобой приедут, Катя. Может быть, с людьми и собакой. Я приму их у ворот. А ты сегодня спи.

Я дала Кате глоток настоя из кружки Дарины, дождалась, пока зубы перестанут стучать о край, и только тогда убрала руку от ее затылка. Степка все еще держал у ее виска мокрую тряпку, и тряпка эта была грязнее, чем нужно, но я не стала его гонять. Пусть привыкает держать чужую голову.

Тимоша, на печку с ведром. Поставь рядом с золой, чтобы не остыло.

Он метнулся так, что полотенце мазнуло по косяку. Я проводила его взглядом и впервые подумала, что если я когда-нибудь снова захочу нанять мальчишку в помощь, я найму именно этого, а не чужого. Чужого мне уже не нужно.

Глеб стоял у стены, где я его оставила, и я впервые смотрела на него не как на бывшего мужа, а как на подпись, которая мне сейчас нужна. Мне нужен был альфа, который поставит печать под моим листом, чтобы утром Олег Брон не смог сказать, что я приняла чужую волчицу без свидетелей. Мне нужен был не Глеб. Мне нужен был его перстень.

Катя, скажи мне имя свекра. Полностью.

Она зажмурилась.

Его зовут Яромир. Из северного крыла, при Ардене, при совете. Он бил меня, когда муж уезжал, и говорил, что учит меня быть удобной.

Я записала имя в реестр, поставила число. Потом посмотрела на Глеба.

Ты слышал.

Он слышал. Это было видно по тому, как его скулы собрались камнем, и по тому, как он не сразу ответил. Он слышал, и он впервые понимал, что его стая делала не где-то, не с кем-то, а в его же доме, под его же кровлей, и что я это знала с первого дня.

Я подвинула к нему лист.

Подпиши. Как альфа. Поставь печать, что Катя Шум вошла в мою лечебницу с рваной раной и вывихом плеча сегодня ночью, и что стая в лице твоей печати претензий к лечебнице не имеет.

Он подошел. Я впервые видела, как он не спешит. Он взял перо, обмакнул, посмотрел на меня не снизу, как там, у стены, а в упор.

Лада.

Подпиши.

Если я подпишу, Брон утром скажет, что я был здесь ночью, и что я это сделал не как свидетель, а как муж.

Я посмотрела ему в глаза и впервые не отвела взгляда. Это было странно. Шесть лет я отводила.

Ты здесь не как муж. Ты здесь как работник, которого я пустила ночевать в сени. Если Брон хочет сказать, что альфа стаи моет пол в чужой лечебнице,