Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

пшеном, топленым маслом и мокрым деревом от его полушубка. У печи возился Тимоша, у стены стояла Дарина с ребенком на руках, за моей спиной на столе лежал реестр с четвертой подписью, которой еще не было. Глеб стоял у двери, и впервые за шесть лет я видела его не как хозяина дома, в который я вхожу, а как человека, который вошел в мой дом и спрашивает, можно ли в нем остаться. На его лице не было приказа. Не было привычной тяжелой складки между бровей, которой он говорил мне «сделай». Была усталость, и страх, и что-то еще, чему я не хотела подбирать названия, потому что назвать — значит признать.

— У меня белье кипит в котле, — сказала я наконец. — Вымой пол в сенях. Потом поможешь Степке с дровами, когда он вернется с Олексихой. Потом сваришь кашу на ужин, рецепт на полке над печкой. Потом ляжешь в сенях на лавку, укроешься своим полушубком. Утром встанешь с восходом, наколешь дров, наносишь воды и уйдешь до завтрака. Если согласен — берись за ведро. Если нет — уходи.

Он взял ведро с водой, перелил в бак для мытья, достал из-за печки чистую тряпку и пошел в сени. Я слышала, как там заскрипела половица под его ногой, как плеснула вода, как он опустился на колени и начал мыть пол. Скрипел старый половик, который я сдвинула вчера, чтобы просушить. Глеб двигал его молча, и я слышала только, как тряпка шуршит по доскам, ровно и без остановки, как будто он делал это всю жизнь. Дарина посмотрела на меня поверх головы ребенка, подняла бровь. Я покачала головой. Не сейчас. Потом.

Он вымыл сени, вытер руки, вернулся в горницу и встал у печки, ожидая указаний. Я показала ему на чугунок, на мешочек с крупой, на полку с приправами. Он читал рецепт медленно, шевеля губами, потом насыпал крупу, залил водой, поставил чугунок в печь. Подбросил поленья, подул на угли, и они занялись ровным жаром. У печи он стоял так, как стоят те, кто всю жизнь работал руками, а не теми, кто привык приказывать. Я видела, как он придерживает чугунок длинной деревянной ложкой, как пробует кашу на соль, как подсыпает щепотку соли, потому что каша показалась ему недосоленной. Так же я солила сама. За шесть лет он запомнил. За шесть лет он ни разу не вошел в кухню, когда я там готовила, но запомнил. Это было хуже всего. Это было лучше всего.

Когда Степка вернулся с Олексихой, старая волчица вошла в горницу, опираясь на палку, и остановилась, увидев Глеба у печи. Она посмотрела на меня, потом на него, потом снова на меня. Я пододвинула ей табурет, положила на колени подушку. Она села, вытянула больную ногу, достала из кармана очки и стала читать мой реестр. Читала долго, шевеля губами, потом сняла очки и посмотрела на меня поверх них.

— Подпишу, — сказала она. — Только ты мне за это еще и ноги вылечишь, Рейн. У меня третий день колено не гнется.

— Вылечу, — сказала я. — Завтра утром.

Она достала из-за пазухи огрызок карандаша, подписала четвертую строку и положила карандаш рядом с чернильницей. Я забрала лист, промокнула подпись, свернула вчетверо и спрятала в кожаную папку с рецептами. Четыре подписи. Дарина, Степка, Катя, Олексиха. Пятая — либо совет, либо вольница. Если совет успеет перехватить оказию до конца недели, лицензию мне не подтвердят. Если Дарина завтра отправит письмо с Тимошей в вольницу раньше, чем гонец Брона дойдет до границы, у меня будет пять подписей. И тогда Брону придется сначала отменить подписи четырех деревень, а потом уже закрывать лечебницу. А четыре деревни против одной стаи — это уже не порядок, это уже скандал.

Глеб стоял у печи и молчал. Он не предложил помочь, не подсказал, не спросил, что делать дальше. Стоял и ждал. Я подошла к нему, забрала у него ложку, попробовала кашу. Соленая в меру, крупа разварена, масла он положил столько, сколько было написано в рецепте. Я кивнула. Он слегка выдохнул, и я увидела, как на скулах у него чуть порозовело, будто он сдержал что-то, что хотел сказать, но не сказал. Каша была правильная. За шесть лет он запомнил, как я солю. Это было хуже всего. Это было лучше всего.

— Садись, — сказала я. — Ешь с нами.

Глава 15 Разговор перед свидетелями

Марта вошла в горницу так тихо, что я услышала только шорох фартука о дверной косяк. В руках у нее была бухгалтерская книга дома Ардена, та самая, толстая, в кожаном переплете с медными застежками, которую я вела шесть лет подряд. Она положила ее на стол передо мной и отступила на шаг, как будто книга могла укусить.

— Не отдам, — сказала Марта, не дожидаясь вопроса. — Сказала, что нужна для сверки расходов на кухне. Вера Северова взяла верхнюю крышку, но не открыла. Я сама понесу.

— Марта, — я закрыла кошель с шиповником, который перебирала перед сном. — Ты понимаешь, что если она узнает, что книга у меня, тебя выкинут не в шесть утра, а в полночь.

— Меня и так выкинут. Я ведь с тобой ушла.

Она сказала это просто, без позы, как сообщают, что небо серое. Я подвинула ей кружку с остывшим чаем, и она села напротив, подперев щеку кулаком. За окном снег лежал на крыльце, и в сенях, где на лавке под полушубком спал Глеб, было слышно, как он ворочается. Я старалась не слушать.

Я открыла книгу на странице за первый год брака. Почерк мой, ровный, с красными пометками на полях. Травы, мед, воск, свечи, мази, роды, вывихи, лихорадки, шесть выездов к соседям, две недели при больной оспе, когда Ардены не подпускали к дому никого, кроме меня. Шесть лет без одного месяца. В графе «оплата» стояло одно и то же слово, выведенное рукой Глеба: «дом».

Не серебро. Не монета. Дом.

— Вот, — я показала Марте. — Шесть лет работы. Ни одной записи о жаловании. Ни одной записи о выходном. Зато расходы на лечение Ардена лично — на отдельном листе, с печатью дома. Я лечила их бесплатно, а они мне платили крышей.

Марта кивнула, не отводя глаз от строки. Она знала, она вела эту книгу вместе со мной, но одно дело знать и другое увидеть чернилами.

— Есть хуже, — сказала она тихо. — Запись от первого года, третий месяц. Помнишь, когда у Глеба была лихорадка