Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Он положил ключ. Ключ был медный, с царапиной на бороздке, и я узнала его — ключ от кладовки, где я варила отвары для его матери, когда та была жива. Шесть лет назад я получила его из рук Глеба, и он сказал тогда: «Это твой дом». Теперь он лежал на моей полке, как мертвая вещь.

— Я вернусь, — сказал Глеб.

— Возвращайся, — ответила я. — Только стучи.

Он вышел. Я слышала, как он надел сапоги в сенях, как хлопнула дверь на крыльцо, как заскрипел снег под его шагами. Шаги были тяжелые, медленные, не как у альфы, который идет командовать, а как у мужчины, который не знает, куда поставить ногу.

Я села за стол и уронила голову на руки. Кольцо лежало передо мной, и я не хотела на него смотреть. В сенях послышалась возня — Тимоша стаскивал с лавки полушубок Глеба, который тот забыл. Мальчишка замер, глядя на меня через щель, и я махнула рукой — отнеси в сени, повесить на гвоздь. Пусть сохнет. Пусть ждет хозяина, который теперь приходит стучать.

За стеной заскрипела лавка — это Дарина поднялась и подошла к окну.

— Ты слышала? — спросила она тихо.

— Слышала, — ответила я. — Он сказал, что не уйдет.

— Пусть не уходит, — сказала Дарина. — Только пусть сперва научится мыть пол в сенях.

Ключ от кладовки лежал на полке, и я не убрала его в жестянку. Пусть лежит. Пусть напоминает мне, что когда-то он дал мне ключ и сказал — это твой дом. А я шесть лет варила отвары его матери и думала, что да, мой.

Я достала бухгалтерскую книгу дома Ардена из-под половицы. Раскрыла на странице с задолженностью по жалованию. Три тысячи серебром — круглая сумма, за шесть лет моей работы в этом доме. Плюс лечение его матери, плюс сбор трав для стаи, плюс обучение молодых волчиц, плюс содержание траворезной за свой счет. Цифры были аккуратные, в двойном столбце, чтобы совету не показалось, что я выдумываю.

Дверь открылась без стука. Марта вошла, остановилась, заметила меня над книгой. Шесть лет я сидела так над этой книгой по ночам, когда все спали, и Марта никогда не входила. Теперь она вошла, потому что это был мой дом, а не его.

— Ложь, — сказала Марта, глядя на меня.

— Не ложь. Бухгалтерия. В книге нет лжи.

— Я не о книге. Я о том, что ты считаешь долг в чужом доме, а не в своем.

— Это мой долг. Мне его не отдали.

Марта села напротив, сложила руки на коленях. В руках у нее была плошка с кашей, которую она не доела за ужином.

— Я не считаю, что совет заплатит, — сказала она. — Они не заплатят. Они сделают вид, что долга нет.

— Знаю. Но книга — не для совета. Книга — для Марьяны. И для Марьяны книга должна быть полная.

Марта помолчала. Потом достала из-под фартука свою тетрадку — ту, что вела шесть лет по хозяйственным записям дома Ардена. В тетрадке были расходы, которые я не знала: на каких лошадей меняли подковы, когда покупали холст для повязок, сколько стоили мои мази, если их покупать в лавке. Три тысячи серебром — по минимуму. По тетрадке Марты выходило пять.

— Дай сюда, — сказала я. — Марьяна увидит обе книги и поймет, что я не завышаю.

Марта покачала головой.

— Марьяна не увидит. Марьяна в реестре вольницы, она бедная. Эти книги видит тот, кто придет за нами. А придет не Марьяна.

— Кто?

— Брон. — Марта впервые назвала старейшину по имени. — Брон приедет утром. С собакой. Собака возьмет след ребенка, и тогда ребенка заберут по закону стаи, потому что ребенок Шумов на земле Ардена без разрешения совета. Брон не будет ждать Марьяну. Брон не будет ждать суда. Брон закроет лечебницу до суда, а суд будет через месяц, и за месяц мы потеряем все — лицензию, подписи, дом.

Я закрыла книгу. Пять тысяч серебром. Марта считала честно, и пять — это правда. Пять тысяч за шесть лет моей работы в доме, который считал меня прислугой без жалования.

— Тогда книги пойдут не Брону, — сказала я. — Книги пойдут в реестр вольницы. Сегодня. Ночью. С Анфисой Олексихой, у нее четыре подписи под лицензией и почерк с кляксами, но почерк ее, и почерк не подделаешь.

— Анфиса не понесет книги в реестр, — сказала Марта. — Анфиса не выйдет из дому после темноты. У нее колено.

— Тогда понесет Глеб.

Марта уронила ложку. Ложка звякнула о плошку, и я сама не поверила, что сказала это.

— Глеб, — повторила Марта. — Альфа северной стаи. Понесет твои бухгалтерские книги в реестр вольницы. Как курьер.

— Не как курьер. Как свидетель. Как человек, который увидел долг и не смог закрыть на него глаза. — Я открыла книгу на последней странице, где была подпись Марты как свидетеля. — Марта, ты подпишешь это еще раз, при Глебе. И он подпишет. Как альфа, который знает, что долг есть.

— Он не подпишет, — сказала Марта.

— Подпишет. Если не подпишет, Брон приедет утром, закроет лечебницу и заберет ребенка. А ребенка Глеб уже не отдаст. Сегодня он варил кашу по моему рецепту и колол мне дрова. Завтра он пойдет против своего совета, чтобы ребенок остался.

— Глеб, — позвала я, не повышая голоса. Я знала, что он в сенях. Я знала, что он не спит.

Дверь открылась. Глеб стоял в проеме, в моем фартуке, с колуном в руке. Под фартуком была рубаха, закатанная по локоть, и я видела его руки — впервые за шесть лет без перстней, без печати альфы, просто мужские руки, которые час назад мыли пол в моих сенях.

— Садись, — сказала я. — У меня к тебе дело.

Он сел. Не на крайнее место у стены, на стул напротив, где сидела Марта. Марта смотрела на свои руки, я смотрела на книгу.

— Здесь долг дома Ардена передо мной за шесть лет работы. Три тысячи серебром по моему счету, пять по хозяйственным записям Марты. Пять — это правда. Здесь подпись Марты как свидетеля. Мне нужна твоя подпись как человека, который этот долг видел.

Глеб не дотронулся до книги. Смотрел на нее так, как смотрел на кольцо утром, — как на чужую вещь, которая недавно была его.

— Если я подпишу, — сказал он, — совет узнает.

— Совет узнает утром, когда Брон приедет за ребенком. С моей подписью совет узнает, что я честная. С твоей подписью совет узнает, что ты