Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

— Можно, — сказал он, и голос у него чуть сел, — я завтра приду. Поколоть дров. Принести воды. Посторожить ночью у забора. Не входить в дом. Не говорить с тобой, если не позовешь. Молча. Просто рядом.

Я посмотрела на него долго. На его лицо, которое я шесть лет видела каждый вечер и не знала. На его руки, которые я шесть лет мыла в тазу перед сном и не чувствовала. На его плечи, которые я шесть лет видела в дверях и за которыми пряталась от совета. Сейчас за этими плечами ничего не было. Только мокрый снег и темный забор.

— Завтра, — сказала я. — С восходом. Дрова сложишь у заднего крыльца. Воду принесешь в два ведра, не больше. Степка покажет, где колодец. Ночью будешь спать в сенях, не на улице. В дом не войдешь без моего слова. Если согласен — приходи. Если нет — не приходи.

— Согласен, — сказал он.

— Тогда иди. У тебя мокрые следы на полу.

Он ушел. Я заперла за ним дверь на крючок, на засов, на верхний ригель, который Марта вчера нашла на чердаке. Три засова. Этого хватит до утра.

Вернулась к столу. Посмотрела на ключ от кухни, на кольцо в жестяной коробке. Взяла ключ, подошла к окну, открыла форточку и бросила его в сугроб под забором. Тихо звякнуло о мерзлую землю. Хорошо. Пусть лежит в снегу. Пусть ржавеет.

Кольцо я оставила в коробке. Кольцо мне еще пригодится.

Снег за окном шел гуще, и я слышала, как он скрипит под ногами Марты, когда она шла от сеней к печке. Я сидела за столом и переписывала реестр больных на чистый лист. Четвертая строка, ребенок Шумов, слева приписала: «подкидыш, метка Шумов, мать скрылась». Справа оставила место для подписи Олексихи. Достала из ящика чернильницу, обмакнула перо и остановилась. Рука чуть дрогнула, и капля упала на бумагу, растеклась мелким серым пятном. Я промокнула ее тряпкой, вывела поверх ровно: «Моховая, лечебница Олексихи, день четвертый». Почерк у меня всегда был мелкий и ровный, такой, каким пишут рецепты, а не жалобы. Жалобы я писать не собиралась.

За стеной скрипнула лавка. Потом раздался голос Дарины Сокол, тихий, насмешливый:

— Ты бы хоть поела, Рейн. Ребенок поест, ты поешь. А то упадешь лицом в реестр, и совету будет о чем рапортовать.

— Сейчас, — сказала я, не оборачиваясь.

— Сейчас у тебя уже третьи сутки. Я знаю твое «сейчас».

Дарина вошла в горницу с миской горячей каши, от которой пахло пшеном и топленым маслом. Поставила передо мной, рядом с чернильницей. Я посмотрела на кашу, потом на реестр. Взяла ложку. Пшено было крутое, чуть недосоленное, и в нем попадались темные зерна мака, которые я не любила, но которые Дарина всегда сыпала, потому что считала их полезными для крови. Я ела и смотрела на чистый лист. Подпись Олексихи могла решить дело. Без нее совет имел формальное право закрыть лечебницу до суда за сокрытие чужого ребенка. С ней Олексиха, как владелица дома, брала ответственность на себя. Тогда Брону пришлось бы судиться уже с ней, а Олексиха, старая вдовья волчица, которая сорок лет прожила одна, совету не подчинялась и никогда не подчинялась.

— Она придет? — спросила я.

— Сказала к вечеру, — ответила Дарина. — Если дойдет. У нее ноги к непогоде ломит. Я послала Степка с санками.

Я кивнула и вернулась к реестру. На четвертой строке под именем ребенка поставила прочерк и приписала: «ответственность владелицы дома». Пусть будет видно, что я ничего не прячу. Пусть будет видно, что у меня есть свидетели. Пусть совету придется сначала спросить у Олексихи, а потом уже у меня.

Тимоша высунулся из-за печки, как всегда, вовремя, чтобы попросить добавки. Я отдала ему половину своей каши. Он взял миску двумя руками, сел на корточки у печки и начал есть так жадно, что крошки падали ему на колени. Степка сидел на лавке в углу и перематывал бинт на своей руке, привычным движением, которому я его научила вчера. Он делал это молча, не поднимая глаз, и я видела, как у него на скулах ходят желваки. Он знал, что совет придет. Он знал, что ребенок Шумов может стать поводом закрыть и его тоже, потому что он был полукровкой, а полукровок совет считал за людей только тогда, когда они были полезны.

— Степка, — сказала я. — Сходи к Олексихе, помоги ей дойти. Возьми фонарь, на улице уже темно.

Он встал, не дожидаясь повтора. Надел шапку, накинул полушубок, взял со стола жестяной фонарь и вышел, не стукнув дверью. Хороший мальчик. Учится быть незаметным и вовремя уходить.

За стеной снова заскулил ребенок. Я встала, подошла к корзине, взяла его на руки. Он был теплый, пахнул топленым маслом и вишневыми косточками от грелки. Я покормила его из рожка, который Дарина принесла утром, и он затих, посасывая, с тем серьезным выражением лица, которое бывает у новорожденных, когда они впервые в жизни понимают, что их не бросят. Я держала его у груди и смотрела в окно, на снег, который все сыпал и сыпал, закрывая следы. Хорошо. Пусть заметает. Пусть к утру ни одного следа Романа Шума не останется у моего крыльца. Пусть совету придется сначала найти дорогу, а потом уже стучать.

За окном послышались шаги. Тяжелые, мужские, уверенные. Потом стук в дверь, тихий, костяшками. Так стучат только двое: либо Глеб, либо Брон. Я отдала ребенка Дарине, вытерла руки о фартук и пошла открывать. На пороге стоял Глеб. Без шапки, в расстегнутом полушубке, с мокрым снегом на волосах. В руках у него было два ведра, накрытых чистой тряпкой, и вода в них плескалась тихо, по самому краю. Значит, шел от колодца медленно, чтобы не расплескать. Значит, запомнил, что я сказала: не больше двух ведер.

— Заходи, — сказала я, отступая. — Поставь у двери. Руки вымоешь в тазу.

Он вошел, поставил ведра, снял полушубок и повесил на гвоздь. Под полушубком на нем была простая сермяжная рубаха, какую носят работники, а не альфы. Рукава засучены до локтей, и я видела, как на предплечьях у него играют жилы, когда он тянется к тазу. Он вымыл руки молча, тщательно, как я учила Степку перед перевязкой. Вытер полотенцем, которое висело на гвозде. Посмотрел на меня.

— Я могу остаться, — сказал он. — Помочь.

— Чем? — спросила я.

— Всем. Чем скажешь.

Я посмотрела на него долго. В горнице пахло