Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Стучи, сказала я в щель.

Он стукнул.

Войди.

Он вошел, и снег с его куртки потек на пол, и у него в зубах была зажата моя печать, которую я ему дала как пропуск к Дарине, потому что без печати ни один подкидыш границы не пройдет мимо пограничного поста. Он положил печать на стол и жестянку рядом, и у него на запястье я увидела красный след, как от чужой руки, которая его держала.

Дарина отказала, сказала он, отдышавшись. Она взяла письмо, прочла, сказала оказия будет послезавтра, и закрыла дверь. А потом пришел человек с дубиной и спросил, не бегал ли к ней мальчишка с печатью травницы. Она сказала, что не видела. Он не поверил, схватил меня за руку, посмотрел на ладонь, и отпустил. Сказал, чтобы я не возвращался.

Я сняла с его плеч мокрую куртку, повесила на гвоздь у печи, и повела к лавке. Он сел, и я положила ему руку на лоб, потому что у него был жар, и я не могла позволить, чтобы мой единственный гонец слег у меня в доме. Жар был небольшой, но лоб горел, и под кожей я почувствовала, как у него дрожит мелкая мышца у виска, та самая, которая дрожит у детей, когда они боятся признаться, что натворили.

Он сделал что-то еще, сказала я.

Он посмотрел на меня и отвел глаза. Я не стала торопить. Я дала ему воды из ковша, и он пил долго, и капля упала ему на подбородок, и он стер ее рукавом, и рукав был мокрый от снега, и я впервые за это утро подумала о том, что у него, наверное, нет второй рубашки.

Я не принес письмо, сказал он наконец. Я не смог. Там была собака, и она взяла мой след от самых ворот, и я не мог оторваться, и я залез на дерево у ручья, и сидел там до темноты, и письмо осталось у меня в кармане, но собака меня чуяла, и я бросил его в воду, и оно утонуло.

Он замолчал. Я молчала тоже. У меня за спиной в корзине за печкой сопел ребенок Шумов, у меня на лавке спала Вера, у которой я за час до этого перевязала шрам на шее, и шрам тянулся от уха до ключицы, и я знала, что этот шрам мне придется зашивать заново, потому что Вера не умела просить помощи, а просить за нее было некому. У меня на запястье под вязью вторая тонкая линия дрожала в такт моему дыханию, и я впервые за шесть лет чувствовала, что моя волчица не спит, а просто ждет, и я не знала, чего именно она ждет, и от этого мне стало холодно.

Письмо утонуло, сказала я.

Да, сказал он. Я его не удержал. Там была ваша печать, и ваш лист, и подпись Веры, и кольцо в жестянке. Все утонуло.

Я села на лавку напротив него и посмотрела на свои руки. Они пахли полынью и кровью, и под ногтями у меня засохла красная полоска от Веры, и я впервые за шесть лет поняла, что моя волчица не дрожит, а тихо воет, и этот вой я слышу не ухом, а костью, и от этого у меня сжалось под ребрами так, что я не могла вдохнуть.

Ты сделал то, что мог, сказала я. Ты не дал им печать. Ты не дал им письмо. Ты не дал им меня.

Он поднял на меня глаза, и у него в глазах было то выражение, с которым дети смотрят на взрослых, когда впервые понимают, что взрослые иногда прощают не потому, что вины нет, а потому что у взрослых больше не осталось сил на гнев. Я наклонилась к нему, взяла его ладонь и сжала, и почувствовала, как у него под кожей бьется тонкий пульс, и этот пульс был в два раза быстрее моего.

Я напишу новое письмо, сказала я. Сегодня вечером. И ты его не понесешь. Ты пойдешь ко мне в подмастерья, и будешь учиться ставить банки, и мешать мази, и молчать у двери, когда я лечу. И если кто-нибудь спросит, кто ты такой, ты скажешь, что ты мальчик, который уронил письмо в воду, и больше ничего.

Он кивнул. У него на ресницах дрожала капля, и я не стала ее вытирать, потому что он не маленький, и потому что у меня не было для него чистого платка, и потому что слезы это то, что взрослые обязаны видеть у детей, чтобы не сломать их раньше времени.

Я встала, подошла к столу, и положила руку на жестянку. Кольцо внутри не звякнуло, потому что я утром обернула его в тряпицу, чтобы оно не звенело, когда я несу сундук через лес. Я сняла крышку, достала тряпицу, развернула и посмотрела на кольцо. Оно было тонкое, серебряное, с плесенью от моего пота, и на внутренней стороне была выбита метка Арденов, которую я шесть лет прятала под рукавом.

Я положила кольцо обратно в жестянку, закрыла крышку и спрятала жестянку в сундук, под замок. Потом достала чистый лист, новую печать, и начала писать заново. Хранительнице Марьяне, вольница, обряд развода без брачной вязи, с возвратом кольца, с правом на лицензию, с правом на ребенка, с правом на Веру, как свидетеля подделки. Свидетель подписи, Лада Рейн, травница. Дата. Печать.

Я запечатала письмо и положила его в нагрудный карман фартука. Потом посмотрела на Тимошу, который сидел на лавке и смотрел на меня с тем выражением, с которым дети смотрят на мать, когда та впервые за день дала им не чай, а дело.

Степку сегодня не будет, сказала я. Он у Дарины. Помоги мне помыть полы. И неси сюда таз с водой, и не капай на Веру, она спит.

Он кивнул, встал, и пошел к лавке за тазом, и на ходу стянул с гвоздя свою мокрую куртку и накинул на плечи, и я не стала его ругать, потому что в доме было холодно, а у меня не было для него второй рубашки. В корзине за печкой всхлипнул ребенок, и Вера во сне повела плечом, и я подошла к корзине, наклонилась и положила руку ему на спину, и почувствовала под ладонью тонкую елку родового знака, и под вязью вторая линия дернулась в ответ, и