Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Роман шагнул ко мне. Я не отступила. Между нами был стол, на столе — нож, реестр, жестяная коробка с кольцом. Он видел все это. Он видел мои руки, лежавшие на столе спокойно, без дрожи. Он видел мои глаза, и в них не было страха. Там было то, что он никогда не видел в своей жене, — спокойная, ровная ярость, рожденная не из ненависти, а из работы.

— Если ты не отдашь, — сказал он, — я донесу Брону. Что ты прячешь чужую кровь. Что ты держишь у себя ребенка стаи без разрешения совета. Что ты с Катей живешь под одной крышей, хотя она сбежавшая жена.

— Донеси, — сказала я. — Брону. Совету. Всему леднику. У меня в реестре записано: роды приняты третьего дня, мать — сбежавшая от мужа, ребенок — подкидыш, оставлен у лечебницы до решения совета. У меня есть подпись Дарины Сокол, как принимавшей роды. У меня будет подпись Олексихи. У меня будет письмо хранительницы Марьяны с разрешением держать ребенка до суда. У меня есть рецепты, печать, лицензия и шесть лет работы на эту стаю. А у тебя, Роман, есть сломанная жена, которая от тебя сбежала, и ребенок, которого ты не видел три дня, потому что пил.

Он замер. Собака у порога заскулила громче.

— Катя вернется, — сказал он наконец. — Когда она увидит, что я могу дать ей дом, имя, зиму без голода.

— Катя вернется, если сама захочет, — сказала я. — Ко мне, не к тебе. Ко мне в лечебницу. Лечить плечо. Учиться читать рецепты. Помогать мне с теми, кого принесут к крыльцу. А ты придешь завтра к воротам не как муж, а как отец. Увидишь сына через окно. И если совет закроет лечебницу до суда, ты потеряешь обоих. И это будет твоя цена, не моя.

Он смотрел на меня долго, и я видела, как в нем борются злость и что-то другое, чего я раньше не видела в мужьях. Может быть, страх. Может быть, остаток того человека, каким он был до того, как стал бить.

— Завтра, — сказал он. — К воротам.

Он ушел. Собака заскулила в сенях, потом затихла. Тимоша выглянул из-за печки, Степка — из-за сундука. Я медленно убрала нож в нижний ящик и закрыла его на крючок. Руки не дрожали. Под брачной вязью на запястье вторая тонкая линия пульсировала ровно, в такт моему дыханию. Не в такт его шагам. В такт моим.

Ключ от кухни я нашла в кармане фартука, когда снимала его с крючка. Тяжелый, чугунный, с длинной бородкой, от которой на ладони остался холодный след. Не мой ключ. Не от траворезной. От кухни в доме Ардена. Я держала его шесть лет, носила с собой по привычке, еще с тех пор, когда у меня была кухня, и кладовая, и штат прислуги, и муж, который приходил ужинать в девять.

Я положила ключ на стол рядом с жестяной коробкой, и он лег точно напротив кольца. Две чужие вещи. Два ключа от дома, который больше не мой.

За стеной, в боковушке, тихо заскулил ребенок Шумов. Я пошла к нему, взяла на руки, покачала. Теплый комок, пахнущий топленым маслом и молоком. На левом боку у него, чуть ниже ребер, я видела вчера тонкий розовый знак — полумесяц с тремя точками, родовая метка Шумов. Я знала, что эта метка ему не поможет. Она только докажет совету, что он чужой.

Я спеленала его, положила обратно в корзину, подложила под бок грелку с вишневыми косточками. Он сразу затих. Хороший ребенок. Спокойный. Не его вина, что отец сломал матери плечо и пришел за ним с дубинами.

В дверь постучали. Тихо, костяшками пальцев, не кулаком. Так стучат те, кто не уверен, что их впустят.

— Открыто, — сказала я.

Глеб вошел без шапки, в расстегнутом полушубке, с мокрым снегом на волосах. Он посмотрел на меня, потом на корзину за печкой, потом на ребенка, потом снова на меня. Лицо у него было такое, будто кто-то ударил его под дых при свидетелях.

— Это сын Шума, — сказал он.

— Это ребенок, — ответила я. — Третьего дня. Мать сбежала от мужа. Родила у меня в боковушке. Сейчас она за рекой, у Дарины Сокол. Придет завтра, если не передумает.

— Роман знает?

— Был здесь час назад. С двумя людьми и собакой. Угрожал донести Брону. Я объяснила ему, что у меня в реестре записаны роды, подпись Дарины, скоро будет подпись Олексихи. И что если совет закроет лечебницу до суда, он потеряет обоих.

Глеб стянул с плеч полушубок, повесил на гвоздь у двери. Сел на лавку. Не на табурет, как в прошлый раз, когда приходил как альфа. На лавку, где сидят работники.

— Ты думаешь, совет закроет, — сказал он.

— Я знаю, что закроет. Брон ищет повод. Теперь у него есть повод. Чужой ребенок в лечебнице без разрешения совета, сбежавшая мать, спрятанный младенец. Он пришлет гонца до вечера. Может, уже прислал.

— Я поговорю с ним.

— Нет. — Я сказала это спокойно, даже не повышая голоса. — Ты не поговоришь с ним. Ты не альфа этому ребенку. Ты не альфа этой лечебнице. Ты не альфа мне. Ты вообще сейчас не альфа. Ты мужчина, который пришел в чужой дом без стука, сел на чужую лавку и собирается решать за чужую женщину, как он делал это шесть лет. Я этого больше не хочу. И не позволю.

Он молчал. Смотрел на свои руки, большие, с загрубевшими костяшками, с въевшейся в кожу грязью Моховой. Я видела, как он их сжал, потом разжал, потом снова сжал. Он не привык, чтобы ему говорили нет дважды в один день.

— Лада, — начал он, и я услышала в его голосе что-то новое, что-то, чего не слышала шесть лет. Не приказ. Не просьбу. Что-то третье, чему я не могла подобрать названия. Может быть, смирение. Может быть, усталость. — Я не знаю, как теперь. Я шесть лет знал, как. Я входил, ты подавала ужин, я говорил, ты делала. Я уходил, ты ждала. Теперь я не знаю, как входить в комнату, где ты сидишь.

— Стучать, — сказала я. — Кланяться. Спрашивать, можно ли войти. Не приказывать. Если просишь — ждать ответа. Если отказывают — уходить. Это не сложно. Этому учат мальчиков в шесть лет в любой деревне. Тебя почему-то не научили.