Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Он смотрел на меня еще секунду, и я впервые увидела, как у него дрогнуло веко. Не от гнева. От того, что я сказала правду, в которую он сам не верил. Он поставил печать. Чернила легли ровно, оттиск вышел чистый, с тем самым волчьим клыком, который шесть лет назад впивался мне в кожу при обряде. Я подулла на оттиск, промокнула, убрала лист в папку.

Глеб, спасибо.

Он отступил, сел на табурет у печки и сложил руки на коленях, как мальчик, которого поставили в угол. Я впервые подумала, что шесть лет назад мне бы это понравилось. Сейчас мне было просто удобно, что он не мешает.

Степка, отнеси грелку Кате под бок. Тимоша, накрой ее второй шубой, моей. Сама лягу в тулупе.

Тимоша посмотрел на меня круглыми глазами.

Ты отдашь ей свою шубу.

Я отдаю ей одеяло. Шуба моя, мне решать. Делай.

Он засуетился, и я впервые увидела, как он выполняет чужой приказ не из страха, а из удивления. Я не стала на этом задерживаться. У меня было еще одно дело.

Глеб, я сейчас пойду к Олексихе. Приму четвертую подпись под лицензией. Вернусь до рассвета. Ты остаешься в доме. Правило то же: сначала стук, потом дверь, потом голос. Если приедут из стаи без меня, скажешь, что я вышла к больной, и что лечебница работает. Больше ничего. Ни имени, ни числа, ни слова. Понял.

Он кивнул. Я взяла свою папку, накинула тулуп, и уже у двери обернулась.

Если Катя заплачет, дай ей воды. Если заплачет Степка, дай воды. Если заплачешь ты, воды можешь не просить.

Я вышла, не дожидаясь ответа. За мной закрылась дверь, и я впервые за шесть лет оставила чужого мужчину в своем доме ночью и не почувствовала ни страха, ни стыда. Только усталость в плечах и холод в валенках, в которых я шла по утоптанному снегу к Олексихе за четвертой подписью, которая мне была нужна больше, чем его кольцо.

Снег под ногами хрустел так, словно кто-то ломал тонкое стекло. Я шла мимо задних огородов Олексихи, и мой тулуп пах дымом, мазью от ожогов и чужим потом. Я знала этот запах. Это был запах чужой ночи в моем доме, и я не была уверена, что он мне нравится меньше, чем должен бы.

Олексиха не спала. У нее горел свет в сене, и она сама открыла мне калитку, прежде чем я успела постучать. На ней была та же шаль, что и утром, и пахла она печным углем и квашеной капустой.

Четвертая, сказала я с порога. Ты обещала.

Она молча кивнула и повела меня в избу. На столе уже стояла чернильница, рядом лежал лист, пододвинутый ближе к лавке, и я поняла, что она ждала. Не меня конкретно, а кого-то, кто принесет ей бумагу и повод не спать.

Садись, сказала она. Колено я тебе покажу завтра.

Я села. Взяла перо, обмакнула в чернила, подвинула лист к ней. Она взяла перо из моих пальцев, как будто мы сто раз так делали, хотя раньше я ей никогда не давала пера в руки.

Ты сперва расскажи, зачем тебе пятая подпись, сказала она, не подписывая. Если я подпишу, Брон мне утром пообещает сжечь амбар.

Брон пообещает, повторила я. А я тебе пообещаю собрать амбар заново, если он его тронет. Пятая подпись мне нужна от вольницы, но если письмо не дойдет до Марьяны раньше его гонца, я беру твою как круг. Тогда совету нечего закрывать. Лицензия стоит не на одной бумаге, а на пяти, и четыре уже в папке.

Она посмотрела на меня долго, как смотрят на человека, который несет на плечах что-то слишком тяжелое для своего роста, но не просит помочь.

Ты же понимаешь, что он приедет с собакой.

Я понимаю, сказала я. И поэтому мне нужна твоя подпись сегодня, а не утром. Если он приедет, он увидит лист с четырьмя подписями и пятой, за которой поехал гонец. Это уже не лечебница без лицензии. Это уже спор.

Она усмехнулась одним уголком рта.

Спор, значит. Ладно. Только пиши мою фамилию целиком, с мягким знаком. Олексиха, ударение на е.

Я взяла у нее лист, перечитала вслух. Дарина Сокол, соседняя лечебница. Степко, помощник. Катя Шум, пациентка. Олексиха, вдова, хозяйка избы. Почерк у нее был крупный, с тремя кляксами, и я впервые подумала, что мне нравится этот почерк больше, чем любой чистый советский лист.

Она поставила последнюю кляксу и подвинула лист ко мне. Я аккуратно промокнула, подулла, спрятала в папку поверх остальных трех.

Олексиха, сказала я. Колено я тебе посмотрю завтра, если ты не передумаешь.

Она махнула рукой.

Ступай. Я тебе света не дам, жги свою лучину. И смотри, чтобы твой альфа у меня по утру в окнах не мелькал. У меня соседи глазастые, донесут Брону быстрее, чем он доедет.

Я вышла, и калитка за мной закрылась сама, потому что я толкнула ее плечом и не стала ждать. Снег все еще хрустел, и теперь к нему примешивался запах подписи, и я знала, что этот запах ни с чем не спутаю.

У крыльца лечебницы меня ждал Даринин саквояж, поставленный на ступеньку, а под дверью лежала записка, придавленная камнем. Почерк был Даринин, ровный и острый. Ушла к Олексихе по делу, вернусь к рассвету. Тимошу не буди, он пусть спит. Степка пусть тоже. Глеб Арден пусть сидит у печки и не выходит. Ключ у тебя.

Я подняла ключ, повертела в пальцах. Ключ был теплый, значит, кто-то держал его в руке не дольше минуты назад. Я сунула его в карман и постучала. Три раза, как условились.

Дверь открыл Глеб. Он стоял в моих домашних штанах и в рубахе с закатанными рукавами, и от него пахло кашей, которую он варил по моему рецепту. Пол в сенях был вымыт. Дрова у печки сложены ровно. Вода в ведрах стояла на лавке, как я просила, не больше двух.

Он молча отступил, впуская меня в тепло. Я стянула тулуп, повесила на крюк и первым делом прошла к столу, где под лампадой лежала папка.

Листы были на месте. Катина запись с печатью Ардена, четыре подписи под лицензией, долговая книга. Я пересчитала. Все на месте. Он ничего не трогал.

Глеб, сказала я, не оборачиваясь. Спасибо.

Он стоял за моей спиной и молчал. Я слышала, как он дышит, и это