Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Брон смотрел на нас сверху вниз, с крыльца. Посох его стоял рядом, прислоненный к столбу, и он не торопился его брать. Он смотрел на мою руку на локте Ардена, на мою печать на фартуке, на доску, которую Глеб только что привинтил к косяку. Потом перевел взгляд на меня.

— Ты здесь не хозяйка, — сказал он. — Ты здесь гостья при муже, который забыл свое место. Отойди.

— Я здесь травница, — сказала я. — А мой муж — мой работник. Что вам нужно в моем дворе, старейшина?

Он усмехнулся. Усмешка у него была сухая, как старый пергамент.

— Мне нужна девка Шум, — сказал он. — И мне нужен ключ от этой двери. Совет решил.

— Совет не решает в моем дворе, — сказала я. — А девка Шум ранена и не встанет сегодня. Если хотите ее забрать — привезите носилки и двух свидетелей из вольницы. Я подпишу передачу, когда она сама сможет встать на ноги.

Брон посмотрел на Глеба.

— Альфа, — сказал он. — Скажи своей жене.

Глеб не двинулся.

— Она мне не жена, — сказал он. — Она мой наниматель. И мой хозяин, пока я в ее дворе.

У Брона дрогнула бровь. Я видела, как он пересчитал в голове, что это значит для совета, и что это значит для него лично. Двое верховых за его спиной переглянулись, и один из них тронул поводья, не зная, ехать вперед или отъезжать назад.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал, — произнес Брон тихо. — Ты отрекся от стаи при двух свидетелях.

— Я не отрекаюсь, — сказал Глеб. — Я стою там, где стою. Дальше — ваше дело.

Брон помолчал. Потом наклонился, поднял свой посох, и стукнул им о землю. Не сильно, но так, что оба верховых привычно выпрямились в седлах.

— Хорошо, — сказал он. — Я вернусь с тремя старейшинами и с собакой. И с письмом из вольницы, которое ты не сможешь оспорить. А ты, — он посмотрел на меня, — подумай, стоит ли тебе стоять за этой дверью, когда я вернусь.

— Стоит, — сказала я. — У вас есть до полудня. После полудня я начну принимать больных, и ваш приезд станет помехой лечебному делу, а не советскому визиту. Это две разные записи в реестре, и вторую я подпишу охотнее.

Брон усмехнулся второй раз, но усмешка уже не держалась. Он развернулся, сел в седло, и два верховых тронули коней. Телега за мостом скрипнула и покатила обратно, к тракту.

Я убрала руку с локтя Глеба только когда стих последний стук копыт.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что сказал.

За щеколдой еще держался холод его ладони, а я уже шла к лавке, на которой лежала Катя. Мне нужно было снять повязку и посмотреть, как держится шов, пока Брон не вернулся с тремя старейшинами и не начал считать мои руки чужими руками. Под фартуком, где висела печать, было тяжело и тепло, и эта тяжесть была моей.

Катя не спала. Она лежала на боку, подложив под щеку здоровую руку, и смотрела на меня так, как смотрят на человека, от которого зависит, встанешь ли завтра утром.

— Больно? — спросила я, присаживаясь на край лавки.

— Терпимо, — сказала она. — Альфа твой был здесь?

— Работник мой, — поправила я. — Помолчи, я смотрю шов.

Я размотала ленту. Кожа под ней была горячей, но ровной, края стянуты, и нитка не потемнела. Укус заживал, как заживает любая честная рана, когда за ней следят вовремя. Я накрошила в плошку сухой полыни, капнула теплой воды из стоящего у печки чугуна, и сделала свежую примочку.

— Свекр мой, — сказала Катя тихо, — будет искать. Он не оставит. Он скажет, что я сама упала, и совет ему поверит, потому что у него голос, а у меня только укус.

Я накрыла рану чистой льняной тряпицей и прижала ладонью, чтобы примочка держалась.

— У тебя теперь есть мой голос, — сказала я. — И лист с альфовой печатью, под которым ты записана в мою лечебницу. Эта бумага стоит дороже, чем его слово.

Она моргнула. Я видела, как у нее дрогнули губы, и она отвернулась к стене, чтобы я не заметила, как она плачет. Я заметила. Но плакала она от того, что впервые за долгое время кто-то назвал ее рану чужим укусом, а не ее падением.

Из сеней пахнуло холодом — Глеб вошел, неся охапку дров. Он положил их у печки, выпрямился и посмотрел на меня поверх Катиной головы. Я кивнула ему — мол, держится. Он кивнул в ответ — мол, я здесь. Это был наш первый настоящий разговор без слов, и под вязью у меня от этого разговора стало тихо.

Я встала, подошла к столу, на котором лежал лист с печатью Ардена, и положила рядом с ним клочок бумаги, на котором еще ночью, пока он спал в сенях, я написала для себя расписку. Расписка была простая: Лада Рейн, травница, приняла раненую волчицу Катю Шум под свою ответственность, лечебный лист хранится в папке под половицей, печать Ардена приложена как свидетельство того, что альфа знает, где находится волчица. Подпись моя, с хвостом. Под ней я приписала маленькую строку — для себя, не для Брона: «Если спросят, где муж — отвечать: дома, колет дрова.»

Глеб прочел это через мое плечо. Я не прятала.

— Смешно, — сказала я.

— Нисколько, — ответил он. — Правильно.

Он подошел к полке, снял с нее свой ключ от кладовки с царапиной на бороздке и положил обратно, но уже ближе к краю — так, чтобы я могла взять его, не вставая на цыпочки. Потом накрутил на палец обрывок пеньки, которую я у него ночью брала для перевязки, и протянул мне, не говоря ни слова. Я взяла. Пенька была холодной и пахла его руками.

За окном, у моста, послышались новые шаги — не конские, пешие. Легкие, осторожные, с остановкой через каждые три шага. Так ходит человек, который устал, но не хочет показывать этого.

Глеб выпрямился. Я подошла к окну.

По тропинке от моста к моему крыльцу шла Марьяна, в дорожном плаще поверх белой одежды хранительницы, с ключом от реестра на груди и с тем самым конвертом, который шесть лет назад я отдала ей в руки у алтаря. Она увидела меня в окне и остановилась, не дойдя трех шагов до крыльца. Просто стояла и смотрела.

Я положила ладонь на подоконник. Под вязью