Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Глеб остался на крыльце. Я не стала его звать. Вернулась к столу, достала чистый лист и начала писать показания Олексихи под диктовку, пока она еще помнила. Рука у меня шла ровно, без дрожи. Я трижды прочитала каждую строку и подписала как травница, поставила дату.

Потом вышла и подала лист Глебу.

— Подпиши как свидетель, что совет давит на деревню хлебом, — сказала я. — Не как альфа. Как человек, который только что это услышал.

Он взял лист, прочитал. Я смотрела, как он держит бумагу. Пальцы у него были в смоле, и он стер их о полу полушубка, прежде чем взять перо. Это была новая для него забота — не о себе, а о чистоте чужого документа. Я запомнила.

Он подписал медленно, выводя каждую букву. Потом поставил печать Ардена с волчьим клыком. Тем самым клыком, который я целовала шесть лет, когда верила, что эта печать меня защищает. Теперь она защищала лист от Брона.

— Этого мало, — сказал он, возвращая мне бумагу. — Брон пошлет вторую бумагу. С двумя печатями.

— Пусть шлет, — ответила я. — У меня уже три бумаги с твоей печатью. Долг дома Ардена, прием Кати и давление на деревню хлебом. Совет не сможет сказать, что у меня нет ни одного голоса в этой истории.

Он смотрел на меня долго. Я впервые не отвела взгляда. Не потому что мне нужна была его любовь. А потому что я впервые за шесть лет смотрела на него как на человека, чья подпись мне полезна, но чье тело мне не нужно. Это была новая форма близости, и я сама не знала, как ее назвать.

— Спасибо, — сказала я, и это слово далось мне труднее, чем подпись под разводом.

Он чуть кивнул и ушел к дровам. Через стену я слышала удары, ровные и без злости. Я села за стол, разложила все четыре бумаги по порядку и стала ждать. Не Брона. Марьяну. Хранительница ехала сюда сама, и впервые за долгое время я знала точно, что она приедет не с ультиматумом, а с подписью.

Я считала удары топора, пока резала бинты. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Глеб колол ровно, без злости, и я впервые поняла, что злости в его работе больше нет. Есть усталость. Есть попытка. Этого пока мало, но это уже честно.

Степка принес из сеней еще одно полено и положил у печи сушиться. Катя спала на лавке, укрытая моим старым тулупом, и дышала ровно. Я перевязала ей плечо заново, тонкими полосами, и каждый раз, когда бинт ложился на кожу, она чуть вздрагивала во сне. Свекровь научила ее вздрагивать заранее. Я разгладила повязку ладонью, чтобы не давила.

Тимоша просунул голову в дверь.

— Едут, — сказал он тихо. — Телега. Двое. Один в плаще хранительницы, другой в сером.

Я вышла на крыльцо. По дороге от ручья, через подмерзшую грязь, шла телега, и возница держал вожжи осторожно, как будто вез что-то хрупкое. На передке сидела Марьяна. Я узнала ее по плащу, по тому, как она держала спину — прямо, как держат люди, привыкшие сидеть у чужих постелей. Рядом с ней сидел пожилой мужчина в сером, без шапки, с тонким шрамом через бровь. Его я не знала.

Глеб вышел из-за угла, вытирая топор о траву. Он увидел телегу и остановился. Я заметила, как его пальцы сжались на топорище, потом разжались. Марьяна была его крестной. Это не мешало ей молчать шесть лет.

— Открой ворота, — сказала я Степке. Он кинулся к засову.

Телега остановилась у двора. Марьяна слезла медленно, и я впервые увидела, что она приехала не с пустыми руками. В руках у нее была кожаная папка, тонкая, темная, с медной пряжкой. Такие папки хранительницы носят только для реестровых записей.

— Здравствуй, Лада, — сказала она.

— Здравствуй, Марьяна.

Она посмотрела на Глеба. Он стоял у поленницы, и между ними на десять шагов лежал снег, и этот снег был тяжелее любого письма.

— Здравствуй, крестный, — сказала она.

— Здравствуй, — ответил он. Голос у него был ровный, но тихий.

Мужчина в сером спрыгнул с телеги сам, без помощи. Он оказался ниже, чем я думала, сухой, с жидкой бородкой и спокойными руками человека, который всю жизнь перебирает бумаги.

— Никита Рой, — сказал он мне. — Поверенный по договорам. Хранительница взяла меня свидетелем.

Я кивнула. Никита был единственным юристом, который согласился вести мой развод. Марьяна его нашла сама.

— Проходите, — сказала я. — В доме Катя, она ранена, посторонних много. Поговорим на крыльце.

Я вынесла лавку, поставила у стены. Марьяна села, выпрямив спину, положила папку на колени. Никита остался стоять. Глеб подошел ближе, но не вплотную. Он встал у столба крыльца, на расстоянии вытянутой руки от меня. Я не сделала ему замечания. Это было его право — стоять у моего крыльца.

— Я привезла две вещи, — сказала Марьяна. — Первое. Письмо прежнего реестрового писаря, найденное у тебя в муке, я зарегистрировала в реестре вольницы как свидетельство подделки метки. Под ним стоит печать вольницы и моя подпись как хранительницы очага. С этой минуты оно не твое письмо. Это документ стаи.

— Хорошо, — ответила я.

— Второе, — она помолчала, — мое личное признание. Я шесть лет знала, что метка подделана. Совет грозил мне изгнанием, и я молчала. Я записала это признание на отдельном листе, за своей подписью и печатью. Никита заверит его как свидетель.

Она открыла папку. Внутри лежал лист, исписанный ее ровным, мелким почерком. Я видела, как Глеб чуть подался вперед. Марьяна положила лист на лавку рядом с собой.

— Я прошу тебя принять мое признание не как прощение, — сказала она. — Я прошу тебя принять его как цену, которую я плачу за свое молчание.

Я взяла лист. Почерк у нее был тот же, что в брачном реестре шесть лет назад. Та же буква «д» с длинным хвостом. Та же «ь» в конце слов, которые она не любила.

— Я принимаю, — сказала я. — И цену записываю.

Я перевернула лист и на обороте, мелким почерком, вывела: «Цена признания Марьяны — публичная подпись под разводом и снятие брачной вязи при свидетелях. Без права отсрочки. Число, подпись».

Никита наклонился, прочитал, кивнул.

— Подпишите, — сказала я Марьяне.

Она подписала. Потом поставила печать хранительницы. Я протянула лист Глебу. Он взял его, прочитал обе стороны. Я видела, как он прочел слово «развод» и слово «цена», и слово «без отсрочки». У него побелели костяшки.

— Подпиши как свидетель, — сказала я. — Не как альфа. Как мужчина, который привел