Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Ульяна перевязала сына, мальчик уснул у нее на коленях. Я подошла к печи, взяла сушиться лист с пятой подписью и положила его в жестянку поверх остальных. Пять подписей. Лицензия подтверждена. Граничная земля моя.

За стеной Глеб колол дрова, и звук был ровный, и впервые за шесть лет мне не хотелось, чтобы он замолчал.

Степка вошел в горницу, не стукнув. Он встал у двери, переводя взгляд с меня на Глеба за окном, и я видела, что он считает удары топора. Я тоже считала.

— Теть Лад. Там у моста опять конный. Один. Не Брон. Верха не видать, пеший, в плаще.

Я подошла к окну. У калитки, где тропинка упиралась в первую елку, стоял незнакомый мужчина в дорожном плаще с поднятым капюшоном. Он не подходил к воротам, не стучал. Ждал.

— Дрова оставь, — бросила я через окно.

Глеб обернулся, посмотрел на меня, потом на фигуру у моста. Топор он положил на чурбак, вытер руки о полу полушубка и пошел к крыльцу. Я вышла следом, встала на верхней ступеньке. Ульяна с сыном остались в горнице, за закрытой дверью.

Мужчина у моста снял капюшон. Лицо сухое, обветренное, лет пятьдесят. Под плащом простая суконная куртка, на груди маленькая медная бляха с тисненым дубовым листом. Печать вольного реестра.

— Травница Рейн? Я поверенный вольницы по граничным спорам. Зовут Роман. Иду от Дарины Сокол, она дала мне ваш порог.

— О чем спор?

— О вашей лицензии. Совет Ардена прислал в реестр вольницы запрос. Требуют признать подпись Олексихи недействительной, потому что она вдова, не глава хозяйства, и не имеет права ставить знак за деревню. Угрожают остановить зимний подвоз хлеба через Моховую, если реестр не примет их запрос.

Глеб рядом со мной качнулся. Я тоже.

— Роман. Олексиха не подписывалась за деревню. Она подписывалась за себя, как жительница граничной земли и вдова охотника. По уставу о праве лекаря достаточно пяти подписей жителей граничной полосы, без разделения на глав и неглав. Я это знаю, вы это знаете, совет это тоже знает. Им нужна не правда, им нужен повод.

— Верно. Поэтому я здесь. Дарина просила передать вам лично: она готова подтвердить свою подпись перед реестром и при свидетелях. И я, как поверенный вольницы, готов зарегистрировать вашу лицензию сегодня до заката, если вы подадите мне лист с пятью подписями и личной явкой.

Я посмотрела на Глеба. Он стоял бледный, руки висели вдоль тела. Это был его совет. Его старейшины. Его хлеб, которым они давили Моховую.

— Роман. Зайдите в горницу. Я подам вам лист. Но при одном условии. Свидетелем передачи будет Глеб Арден. Не как альфа, не как муж. Как житель граничной полосы, который ставит дрова у моего крыльца.

Роман посмотрел на Глеба, потом на меня. Глеб не шевельнулся.

— Принимается. Ведите.

Мы вошли втроем. Ульяна с сыном сидели на лавке у стены, мальчик прижался к матери и не отпускал ее руку. Я подошла к печи, достала жестянку, вынула все пять листов. Разложила их на столе по порядку, как карты. Дарина Сокол, Степко, Катя Шум, Олексиха, Ульяна. Пять подписей, пять живых имен, пять рук, которые я лечила или кормила.

Роман сел за стол, достал из сумки тяжелую книгу в кожаном переплете с тисненой дубовой веткой. Открыл чистую страницу, обмакнул перо. Записал дату, имя травницы, номер граничной полосы.

— Подписи.

Я подала ему листы по одному. Роман сверял каждую букву, каждую кляксу, каждую деревню. Сверял долго, как человек, который понимает, что эту запись потом будут рвать зубами в совете Ардена. Наконец кивнул.

— Свидетель.

Глеб шагнул к столу. Он не стал доставать печать Ардена, я видела, что он хотел это сделать, но не стал. Вместо этого взял у Романа перо, обмакнул в чернильницу и написал крупными буквами на полях реестра: «Глеб Арден, житель граничной полосы, свидетель передачи пяти подписей». Подпись вышла кривая, потому что он дрожал. Он поставил дату и отдал перо.

Роман закрыл книгу, прижал ладонью. Потом посмотрел на меня.

— Травница Рейн. По уставу вольницы ваша лицензия граничной травницы подтверждена сегодняшним числом. Реестр не подведомственен совету Ардена. Совет может подать жалобу в вольный суд, но до решения суда вы остаетесь лекарем граничной полосы на законном основании.

Я выдохнула. Ульяна у стены тихо всхлипнула, сын обнял ее за шею.

— Спасибо, Роман.

Он встал, собрал сумку. У двери остановился, обернулся.

— Травница. Дарина просила передать. Если совет пойдет на вас через хлеб, Моховая не сдаст. Она сказала: «Ульянина подпись и моя подпись стоят больше, чем их зерно».

Он ушел. Я слышала, как его шаги затихли у моста. Глеб все еще стоял у стола, где сохла чернильная надпись его имени. Он смотрел на свои буквы, и я видела на его лице выражение человека, который только что подписался под чужим правом.

Я подошла к печи, достала с верхней полки жестянку. Положила в нее реестровый лист, закрыла крышку. Там, внутри, теперь лежали пять подписей, одна печать травницы, одна брачная вязь в виде тонкого белого шрама на моем запястье и одна мужская подпись, которая ничего мне не должна.

Я поставила жестянку на полку, подвинула ближе к стене, чтобы Ульяна могла дотянуться, если ночью понадобится вода.

— Глеб. Дрова.

Он вышел. Топор ударил ровно, без злости. Я села на лавку, обхватила руками колени и впервые за этот день подумала, что зима будет долгой, но в этом доме теперь есть кому колоть дрова.

Я услышала, как под окном хрустнула ветка. Встала с лавки, подошла к двери и откинула занавеску. По тропинке от моста шли двое: впереди Вера Северова в серой шубе с поднятым воротником, за ней на полшага Олег Брон с тростью и в сопровождении одного советника, не двух. Собаки не было. Поняли, что с собакой в мой двор им не войти.

Вера остановилась у калитки, не решаясь ступить на чурбак. Брон прошел мимо нее и встал у ворот. Я вышла на крыльцо, вытерла руки о фартук. Топор Глеба ударил у поленницы ровно, но я видела, как он поднял голову и смотрел в сторону ворот.

— Травница Рейн. Совет старейшин признал вашу лицензию граничной травницы незаконной. Подпись вдовы не имеет веса, как вам объясняли.

— Совет старейшин не имеет юрисдикции над реестром вольницы. Поверенный Роман только что это подтвердил печатью.

Брон поднял