Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

— Я буду у ворот, — сказал он. — Если кто приедет, я встречу.

Я кивнула. Мы сидели молча. Чай остыл. Мед в берестяном туеске так и остался почти цел, я зачерпнула еще раз, положила ему в чашку. Он выпил, не морщась, как пьют горькое лекарство, когда знают, что оно нужно.

— Ложись в сенях, — сказала я, вставая. — Я дам тебе второе одеяло, в сундуке на верхней полке. Тимоша спит на чердаке, он тебя не тронет. Катя спит на лавке в горнице, ты к ней не входи. Утром я уйду рано, ты меня не буди, чайник стоит на плите.

— Я знаю, — сказал он.

— Глеб, — сказала я, остановившись у двери. — Не приходи в мою спальню. Я сплю одна. Я хочу спать одна. Я шесть лет спала под чужим теплом, и оно мне не нужно.

Он посмотрел на меня, и я впервые за этот вечер увидела, как у него опустились плечи, не от усталости, а от того, что он наконец расслабился, что ему разрешили не держать спину.

— Я знаю, — сказал он. — Я не приду. Я буду в сенях. Буду сторожить.

— Ты будешь спать, — поправила я. — Сторожить буду я.

Он ничего не сказал. Я вышла, закрыла за собой дверь на щеколду, прошла в спальню, легла в свою постель. За стеной было тихо, только однажды скрипнула лавка, когда он укладывался. Я лежала с открытыми глазами, слушала тишину, и под вязью на запястье впервые за шесть лет было ровно и пусто. Завтра вязь спадет. Завтра я войду в реестр вольницы, подпишу акт о разводе, сниму кольцо травницы с пальца и снова надену его уже как свободная женщина. Завтра Глеб Арден подпишет как свидетель без печати. Завтра совет получит лист с пятью подписями, тетрадь долга, акт о возвращении ремесла. Завтра Катя Шум проснется в моих сенях и впервые за долгое время увидит утро не в доме мужа.

Я закрыла глаза. За стеной было тихо. Я спала, и мне ничего не снилось.

Утром я проснулась от тишины. Не от вдоха за стеной, не от чужого тепла под вязью, не оттого, что муж перевернулся на своей половине кровати. Просто тишина, и в этой тишине было что-то новое, что-то мое.

За стеной было слышно, как Глеб подкладывает дрова в печь, тихо, без стука, чтобы не разбудить Катю на лавке в горнице. Потом скрипнула дверь в сени, потом шаги по крыльцу, потом звук ведра о колодец. Он носил воду. Он делал это сам, без Марты, без слуг, без меня, и в этом звуке было больше правды, чем во всех его словах за вчерашний вечер.

Я встала, натянула платье, сунула ноги в валенки. В печке уже трещали дрова, в сенях пахло горячим хлебом, и я поняла, что Катя Шум, наверное, тоже не спит, потому что печет хлеб из моей муки, той, что Степка принес от Олексихи.

В горнице было тепло. Катя стояла у стола, руки в муке, на лавке лежала моя тетрадь с записями пациентов, открытая на чистой странице. Увидела меня и замерла.

— Я хотела помочь, — сказала она тихо. — Не знала, можно ли.

— Садись, — сказала я. — Ешь с нами.

Она села к столу, и я увидела, как она смотрит на хлеб, который сама испекла, с таким выражением, будто впервые в жизни сделала что-то руками в чужом доме и ей за это никто не ударит. Глеб вошел из сеней с ведром воды, поставил у печи, посмотрел на хлеб, на Катю, на меня. Он не сказал ни слова. Он сел на край лавки, подвинувшись так, чтобы между нами осталось место.

Я поставила перед нами три миски с кашей, принесла мед в берестяном туеске. Молча ели. Хлеб был жестковат, но пах так, как пахнет только что испеченный хлеб в доме, где женщина впервые за долгое время не боится.

После завтрака я собрала котомку. В котомку положила кожаный тубус с четырьмя подписями, тетрадь долга дома Ардена, лист о приеме Кати Шум с печатью Ардена, чистый лист для акта о разводе, свою печать травницы в кожаном футляре. Надела полушубок, обмотала шею шерстяным платком.

— Я поеду верхом на мерине Дарины, — сказала я. — Дорога займет четыре часа. Если Брон приедет, говори что хозяйка в вольнице. Если приедет Марьяна без меня, отдашь ей вот этот лист. В руки, не через гонца.

Глеб взял лист, свернул вчетверо, положил во внутренний карман рубахи.

— Я буду здесь, — сказал он. — Сторожу.

— Ты будешь колоть дрова и носить воду, — поправила я. — И не впускай Брона дальше крыльца.

Он кивнул. Я пошла к двери, остановилась.

— Катя, — сказала я, не оборачиваясь. — Сегодня примешь больных, кого Тимоша приведет. Промоешь раны, перевяжешь, запишешь в тетрадь. Я вернусь к вечеру.

— Ладно, — сказала Катя тихо.

Я вышла на крыльцо. Мороз ударил по щекам. Мерин Дарины стоял у коновязи, серое сукно попоны серебрилось инеем. Я вскочила в седло, тронула поводья. У крыльца стоял Глеб, руки вдоль тела, и я впервые увидела его не в полушубке альфы, а в стеганой куртке работника, с мозолями на ладонях от топора, с обветренным лицом.

Я придержала коня. Посмотрела на него сверху вниз, и он поднял на меня глаза, не отводя взгляда, и я впервые за шесть лет не увидела в его взгляде ни власти, ни просьбы, ни страха. Просто человек смотрел на женщину, которую обидел, и ждал, что она сама решит.

— Я вернусь, — сказала я. — К вечеру. Если не вернусь к полуночи, значит, застряла в вольнице на ночь. Не ищи.

Он кивнул. Я тронула поводья, мерин пошел по дороге к ельнику, потом по полю, потом через мост, и я не оборачивалась. Мне не нужно было оборачиваться. Я знала, что он стоит на крыльце, пока я не скроюсь за ольховником, а потом войдет в дом, закроет дверь на щеколду, сядет на лавку и будет ждать.

Дорога была длинная, четыре часа по зимнему полю, и я впервые за эту зиму ехала одна, и тишина в голове была не пустая, а полная, как бывает полон горячий чайник, когда вода только что закипела и пар идет из носика.

В вольнице меня ждала Марьяна. Она сидела за тяжелым дубовым столом в реестровой палате, перед ней лежала толстая книга в кожаном переплете с тисненой дубовой веткой. Рядом стоял поверенный вольницы по граничным спорам Роман с медной бляхей на груди.

— Садись, — сказала Марьяна. — Развод по