Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

— По ремеслу, — сказала я. — Метка была поддельной, обряд недействителен. Я требую развода по факту подделки и возвращения ремесла травницы.

— Подделка доказана, — сказала Марьяна. — У тебя есть свидетели?

— У меня есть письмо прежнего реестрового писаря о сговоре совета, — сказала я. — У меня есть подпись Глеба Ардена как свидетеля развода без печати. У меня есть пять подписей пяти деревень под лицензией граничной травницы. У меня есть долговая книга дома Ардена за шесть лет.

Марьяна открыла тяжелую книгу, обмакнула перо в чернила.

— Глеб Арден ставит подпись здесь, — сказала она, показывая строку. — Без печати. Крупным почерком. Как свидетель развода и свидетель подделки метки.

Я достала из котомки лист, развернула, положила перед ней. Подпись Глеба стояла внизу, крупная, без дрожи, просто имя и деревня.

— Где он сейчас? — спросила Марьяна.

— В моем доме, — сказала я. — Сторожит лечебницу. Колоет дрова.

Роман посмотрел на меня, потом на Марьяну, потом снова на меня, и я увидела в его глазах что-то вроде уважения, какого никогда раньше не видела в глазах мужчин при совете.

— Записываю, — сказала Марьяна. — Акт о разводе по факту подделки метки истинности. Возвращение ремесла травницы владелице. Лицензия граничной травницы подтверждена пятью подписями пяти деревень. Долг дома Ардена признан подписью бывшего альфы.

Перо скрипело по бумаге. Я смотрела, как ложатся слова, и каждое слово было как камень в фундамент дома, который я строила сама.

— Снятие вязи, — сказала Марьяна, подняв глаза. — По обряду. Ты готова?

Я закатала рукав. Вязь на запястье была красная, воспаленная, как старый шрам, который шесть лет не давал мне обернуться. Марьяна достала из ларца серебряный нож, тонкий, как игла, положила мне на запястье холодную ткань, смоченную в отваре полыни.

— Эта вязь была создана без моего согласия, — сказала я. — Я снимаю ее добровольно. Я возвращаю себе право на вторую ипостась. Я возвращаю себе право на оборот. Я возвращаю себе право на собственное тело.

Марьяна провела ножом по вязи. Кожа вспыхнула белым, потом красным, потом вязь рассыпалась, как сухая земля, и под ней была чистая, розовая, новая кожа.

Я почувствовала, как что-то рождается под ребрами, как ворочается во сне моя волчица, которую я держала под печатью шесть лет. Она подняла голову, посмотрела на меня изнутри моими глазами, и я впервые за шесть лет увидела собственное отражение не в зеркале, а где-то глубоко, в темном теплом месте, где живут те, кого мы прячем от мира.

— Готово, — сказала Марьяна. — Вязь снята. Развод записан. Ремесло возвращено. Лицензия подтверждена.

Я опустила рукав. Под тканью было пусто, тихо, правильно. Я встала, забрала из ларца Марьяны копию акта, положила в котомку.

— Брон будет жаловаться в совет, — сказала Марьяна. — Они потребуют пересмотра.

— Пусть жалуется, — сказала я. — У них нет ни одной подписи под жалобой. У них нет свидетелей. У них есть только Вера Северова, которая организовала подделку, и она сама это подтвердит, если ее правильно спросить.

Я вышла из реестровой палаты, прошла по двору вольницы, вывела мерина. Солнце садилось, небо было сизым, зимним, и в этом свете я впервые за шесть лет чувствовала не пустоту, а полноту.

Дорога обратно заняла четыре часа. Я ехала через ельник, через поле, через мост, и волчица шла рядом со мной, не в теле, а внутри, и я слышала, как она дышит в такт моему дыханию, как ступает мягкими лапами по моему сердцу.

Когда я свернула к Моховой, уже темнело. В сумерках я увидела крыльцо лечебницы, на крыльце стоял Глеб, руки в карманах стеганой куртки, и рядом с ним стояла Катя Шум, и они оба смотрели в сторону дороги, и Катя держала в руках чашку с чем-то горячим.

— Едет, — сказала Катя.

Глеб сделал шаг с крыльца, остановился. Он не пошел мне навстречу. Он ждал.

Я подъехала к коновязи, спешилась, бросила поводья. Катя подала мне чашку. Чай был горячий, с мятой и зверобоем, и пар шел от него в морозный воздух.

— Все записано, — сказала я. — Развод записан, ремесло возвращено, лицензия подтверждена. Вязь снята.

Я закатала рукав и показала запястье. Чистая розовая кожа, никакого шрама, никакой красной полосы.

Глеб посмотрел на мое запястье, и я впервые увидела, как у него дрогнули руки в карманах, и он быстро отвернулся.

— Катя, — сказала я, — иди в дом. Принеси мед и второе одеяло.

Катя ушла. Мы стояли на крыльце одни. Снег падал крупными хлопьями, тихо, без ветра.

— Я снял подпись в реестре, — сказал Глеб. — Без печати. Как свидетель. Роман зарегистрировал.

— Знаю, — сказала я. — Я привезла копию.

— Брон приезжал, — сказал он. — Я не впустил дальше крыльца. Сказал, что хозяйка в вольнице. Он уехал. Сказал, что вернется с собакой.

— Пусть приезжает, — сказала я. — У него нет ни одной подписи под жалобой. У него нет свидетелей. У него есть только Вера Северова.

Глеб посмотрел на меня, и я увидела в его глазах что-то, чего никогда раньше не видела. Не власть. Не страх. Не желание. Просто вопрос.

— Можно я останусь? — спросил он. — Не в доме. Во дворе. Сторожем. Я буду колоть дрова, носить воду, встречать больных. Я не попрошу тебя войти в мою спальню. Я не попрошу тебя надеть кольцо. Я не попрошу тебя называть меня по имени при людях. Я прошу разрешения остаться рядом, пока ты сама не решишь, что я лишний.

— Ты лишний, — сказала я.

Он опустил голову.

— Ты лишний в моей спальне, — сказала я. — Ты лишний в моей горнице без стука. Ты лишний за моим столом без приглашения. Но ты не лишний во дворе. Ты не лишний у крыльца. Ты не лишний у поленницы.

Я помолчала.

— Оставайся, — сказала я. — Сторожем. На зиму. Пока я сама не попрошу уйти.

Он поднял голову, и я увидела, как у него задрожали губы, и он быстро отвернулся к поленнице, и я знала, что он плачет, но не обернулась, потому что это были его слезы, а не мои, и я не имела права на них смотреть.

Я вошла в дом, закрыла дверь на щеколду. Катя сидела за столом, перед ней стояла миска с медом и второе одеяло. Тимоша спал на чердаке, и я слышала, как он ворочается во сне.

Я села за стол, налила себе чаю. Руки мои были чистые, без вязи, без кольца, без чужого тепла под кожей. Только мое собственное, тихое, ровное, правильное.

За стеной было тихо. Потом скрипнула лавка, когда Глеб укладывался в сенях