Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Я помолчала, отпила из чашки. Чай был горький, без меда, я забыла про мед, он так и стоял на столе в берестяном туеске. Я потянулась к нему, зачерпнула ложкой, положила в его чашку, потом в свою. Глеб смотрел, как я это делаю, и я впервые за долгое время не отвела взгляда.

— Метка, которую поставил совет шесть лет назад, была поддельной, — сказала я. — Я нашла письмо прежнего реестрового писаря. Там твоя подпись стоит рядом с именем Веры Северовой за месяц до нашей свадьбы. Совет заказал эту подделку, чтобы привязать тебя политическим браком к чужой стае. Вера Северова знала. Брон знал. Ты, может быть, знал, а может, нет. Я не собираюсь это выяснять сегодня ночью.

Он опустил глаза, потом поднял снова.

— Я не знал, — сказал он тихо. — Я узнал про подделку вместе с тобой, когда Марта достала из комода Веры тонкую страницу из реестра обряда. Я увидел свою подпись и свое имя рядом с именем женщины, на которой никогда не был женат. Я узнал, что шесть лет назад совет подставил меня под фальшивый брак, чтобы я платил по их счетам, а Вера Северова числилась в реестре как моя истинная, потому что так было нужно Брону. Я не знал, Лада. Клянусь.

Я молчала, глядя на него, и видела, как у него побелели костяшки пальцев на коленях.

— Я знаю, что ты не знал, — сказала я наконец. — Если бы знал, ты бы не стал подписывать лист о приеме Кати Шум как альфа стаи. Если бы знал, ты бы не колол мне дрова два месяца подряд. Если бы знал, ты бы не подписал долговую тетрадь как свидетель долга. Если бы знал, ты бы не поехал со мной в Заречную пешком на полверсты сзади. Ты бы не стал у ворот говорить Брону, что ты мой работник и мой хозяин, пока стоишь в моем дворе.

Он молчал.

— Но ты знал, что совет давит на меня, и молчал, — сказала я. — Ты знал, что Брон хочет отозвать мою лицензию, и молчал. Ты знал, что Вера собирает мои рецепты в папку, и молчал. Потому что тебе было удобно. Удобство это тоже долг, Глеб.

— Да, — сказал он. — Я знаю.

— Я не прошу тебя за этот долг расплатиться, — сказала я. — Долг не закрывается словами. Он закрывается делом. Ты колол дрова два месяца. Ты носил воду. Ты мыл за собой посуду. Ты сложил дрова в поленницу без спроса. Ты поставил замок на сенях, чтобы я слышала, как открывают дверь. Ты впустил Марьяну в мой дом. Ты отдал Марту мне, когда она сама захотела уйти. Ты при мне ничего не приказал ни одному человеку. Это много. Это больше, чем я ожидала.

Он смотрел на меня, и я видела, как у него на скулах проступил румянец.

— Но ты не отдал мне право на метку, — сказала я. — Метка истинности, которую совет подделал, не моя. Она поддельная с обеих сторон: и твоя, и моя. Ее снимут, когда приедет Марьяна. Вязь на моем запястье спадет. Волчица, которую я держу под печатью шесть лет, наконец войдет в сон.

— Я не прошу тебя вернуть метку, — сказал он. — Я не прошу тебя снова стать моей женой. Я не прошу тебя звать меня по имени при людях. Я не прошу тебя спать со мной в одной постели. Я прошу тебя разрешить мне остаться рядом.

— Рядом это как? — спросила я.

— Сторожить лечебницу ночью у забора, — сказал он. — Носить воду. Колоть дрова. Помогать Дарине, когда она привезет больного. Встречать Брона у ворот, если он вернется. Ставить свою печать рядом с твоей, если совет попросит подпись свидетеля. Молчать, когда ты велишь молчать. Уходить, когда ты велишь уйти. Приходить, когда ты позовешь.

— Это не условия сделки, — сказала я. — Это приговор. Ты бывший альфа северной стаи. Ты был главой совета, у тебя был голос. Тебя выжгут из стаи, если ты подпишешь как свидетель развода. У тебя не останется ни дома, ни имени, ни права входить в ворота Ардена.

— У меня есть сапоги и полушубок, — сказал он. — Этого хватит.

Я смотрела на него и не верила, что он говорит всерьез. Я знала, что всерьез. Я видела его руки, я видела, как он сложил дрова в поленницу, я видела, как он поставил замок на сенях. Я знала, что он не врет.

— Завтра утром я поеду в вольницу, — сказала я. — Марьяна ждет меня в реестре. Я подам акт о разводе и возвращении ремесла. Я попрошу снять вязь. Если ты готов подписать как свидетель, ты подпишешь. Если не готов, я подпишу одна. Мне все равно.

— Я готов, — сказал он.

— Подпись ставится без печати Ардена, — сказала я. — Крупным почерком, без дрожи. Просто имя и деревня.

— Я знаю, — сказал он.

— Я не буду плакать, когда вязь спадет, — сказала я. — Я не буду падать тебе на грудь. Я не буду просить тебя утешать меня. Я просто войду в свою спальню, закрою дверь и лягу в свою постель. Ты будешь в сенях, на своей лавке, под своим полушубком. За стеной. Не рядом.

— Я знаю, — сказал он в четвертый раз за этот вечер, и я впервые за шесть лет услышала в его голосе не тяжесть, а облегчение.

Я помолчала, потом встала, прошла к полке, сняла чистое полотенце, положила перед ним.

— Вытри голову, — сказала я. — С тебя течет на лавку.

Он взял полотенце, начал вытирать волосы, и я впервые увидела, как он делает это сам, без слуги, без Марты, без меня. Я смотрела, как он ведет полотенцем по затылку, и не чувствовала ничего, кроме тихой ровной правильности, как бывает, когда вещь стоит на своем месте.

— Я буду уходить в шесть утра, — сказала я. — Вернусь к вечеру. Если приедет Брон, ты его в дом не впускаешь, говоришь, что хозяйка в вольнице. Если приедет Дарина с больным, ты впускаешь во двор, ведешь в горницу, закрываешь дверь на щеколду. Если приедет Марьяна без меня, ты ей отдаешь вот этот лист.

Я протянула ему лист с пятью подписями.

— Отдашь Марьяне в руки, — сказала я. — Не через гонца, не через совет, не через Никиту Роя. В руки. Она распишется в приеме. Ты получишь копию. Если совет спросит, скажешь, что лист у хранительницы.

Он взял лист, свернул вчетверо, положил во внутренний карман