Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Я достала из-под половицы жестянку, открыла. Кольцо лежало внутри на холщовой тряпице, темное от времени. Я выложила его на стол, рядом положила лист с пятью подписями под лицензией — последний, Зиновии, был крестом на грифельной доске, переписанным мной начисто.

— Это кольцо, — сказала я. — Я не надену его обратно. Я не буду его хранить у себя в доме. Я отдам его Марьяне под подпись в реестре развода, чтобы бумага была полной. Потом кольцо не мое и не твое. Оно будет лежать у хранительницы, пока кто-нибудь из нас не умрет. Я не хочу, чтобы оно валялось у меня в жестянке до этого.

Он смотрел на кольцо. Я смотрела на него. В утреннем свете его лицо было серым от бессонной ночи, и я впервые за долгое время увидела, как у человека бывает лицо, когда он не играет роль.

— Я не прошу тебя его взять, — сказала я. — Я говорю тебе, куда оно пойдет.

— Я понял, — ответил он.

— Еще одно. Марта при мне три года вела хозяйственные книги. Вчера она дала мне лист с долгом дома Ардена передо мной в пять тысяч серебром. Я хочу, чтобы ты подтвердил его совету как бывший хозяин дома. Не как альфа. Как человек, который видел, что его работница кормила его семью.

Он кивнул.

— Подпись поставлю.

— Подпись без печати. Крупным почерком. Как тогда, у реестра вольницы.

Он снова кивнул. Я взяла кольцо, завернула в чистый холст, положила в карман фартука. Оно легло рядом с листком о пятой подписи. Два предмета в одном кармане: конец брака и начало моего собственного ремесла.

Я пошла в сени, проверила Катю. Жар спал, она спала с открытым ртом, под моей рукой на лбу ровная влажная кожа. Я накрыла ее шубой, вернулась в горницу. Глеб стоял у стола, где лежало кольцо и где его уже не было.

— Свари кашу, — сказала я. — Олегсиха привезла пшена. С маслом. И положи четыре ложки, а не три. Сегодня мне нужны силы.

Он пошел к печке. Я села за стол и впервые за эту зиму поела досыта горячей каши с пшеном и топленым маслом на крыльце своей горницы, в своем доме, на своей земле, со своей ложкой в руке. Солнце стояло над ельником. Я слышала, как за стеной Глеб молча моет за собой посуду. Тимоша внизу стучал топором, разделывая чурбак на щепки для растопки. Степка у крыльца насвистывал что-то свое, без мелодии, просто от хорошего утра.

Я доела кашу, вытерла ложку о хлеб, положила в карман фартука рядом с кольцом и листом. Все в одном месте. Все на мне.

— Глеб. Завтра будет труднее.

— Знаю.

Я кивнула и отвернулась к печке. Где-то за мостом скрипнули полозья, и я подумала, что эта зима будет длинной, но у меня в кармане фартука теперь лежит бумага, которая стоит дороже всех их угроз.

Глава 20 Ночь в одной комнате

Я слышала, как за стеной мерно падают поленья, и не считала их. Впервые за шесть лет бессонница была моей, а не нашей, и это было странное, почти незнакомое одиночество, к которому я не хотела привыкать. Сегодня ночью я не лягу под чужое дыхание. Сегодня ночью в доме, который я выстроила своими руками, будет только моя тишина.

Я зажгла свечу, сняла с полки жестянку, достала лист с пятью подписями, положила рядом кольцо травницы и маленькое зеркальце. Кольцо в зеркальце смотрелось чужим: тонкий медный ободок, знак вольницы, мой прежний знак, который совет хотел отнять. Я надела его на палец, медленно повернула, чтобы воск от свечи прошелся по гравировке. Под вязью на запястье впервые за долгое время стало ровно и пусто. Не больно, не пульсирует, просто пусто, как бывает, когда уходит давняя привычная тяжесть.

За стеной Глеб повесил полушубок на крюк, вымыл руки, поставил на полку ключ от кладовки с царапиной на бороздке, ближе к краю, чтобы я могла взять без цыпочек. Он больше не ночует в сенях. Сегодня я позвала его в дом. Не для работы, не для подписи, не для разговора о Броне, просто на чай. Просто так, как зовут человека, которому готов налить кипятку в чистую чашку.

Из сеней пахнуло дымом и хвоей. Глеб вошел, остановился у порога, не прошел дальше без разрешения. На нем была чистая рубаха, подпоясанная ремнем, волосы мокрые после бани, борода аккуратно подстрижена. В руках он держал берестяной туесок с медом, протянул молча, как передают вещь, которую не знают куда положить.

— Положи на стол, — сказала я. — Сядь, я сейчас принесу чайник.

Он сел на лавку у стены, выпрямив спину, руки положил на колени, не на стол. Я смотрела, как он сидит, и не узнавала его. Шесть лет он входил в эту горницу хозяином, смотрел сверху вниз, подавал голос, ждал послушания. Сейчас он сидел тихо, как человек, которому дали минуту и он не хочет ее портить.

Я поставила перед ним чашку, себе тоже налила, села напротив. Свеча горела ровно, не коптила. На столе лежали лист с пятью подписями, кольцо травницы, моя печать в кожаном футляре, тетрадь долга, лист о приеме Кати Шум с его собственной печатью Ардена, которую он поставил как альфа стаи, закрывая молодую волчицу от мужа. На этой неделе он поставил свою печать там, где я попросила, и ни разу не попросил ничего взамен.

— Я не прошу тебя войти в защитный круг, — сказала я, помолчав. — Я не приглашаю тебя в спальню, не предлагаю снова стать женой. Я предлагаю тебе чай.

Он кивнул.

— Я знаю, — ответил он низко. — Я не прошу тебя ни о чем. Я сижу, потому что ты позвала.

— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала я, — что лечебница моя. Лицензия моя. Пять подписей под ней стоят не потому, что совет разрешил, а потому, что пять женщин доверили мне свои болезни. Степка жив, потому что я подобрала его у ручья, а стая бросила. Катя Шум спит в моих сенях, потому что я приняла ее рану. Если завтра Брон приедет снова с собакой и тремя старейшинами, я его встречу одна.

— Я знаю, — повторил он.

— Я не отдам тебе ни одного из этих людей, — сказала я. — Не отдам Степку, не отдам Катю, не отдам Тимошу, не отдам Олексиху, не отдам Дарину, не отдам Марту, не отдам ни одной подписи под моей лицензией.

— Я знаю, — сказал он в третий