Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Там стоит мое имя. Лада Рейн. Травница. Лицензия граничной вольницы подтверждена советом северной стаи пятью голосами против одного. Под советом — подпись хранительницы Марьяны. Под ней — подпись поверенного Никиты Роя. И ниже, мелким почерком, приписка:

— Не действительно без подписи граничной вольницы, — читаю я вслух.

— Я знаю, — говорит он. — Это значит, что совет свою подпись поставил. Теперь тебе нужна подпись вольницы. Без нее лист — просто бумага.

Я складываю свиток. Смотрю на него. На его лице — впервые за много дней — нет приказа. Он не говорит мне, что делать. Он просто стоит и ждет, пока я сама решу, принять это у него или нет.

— Ты мог не привозить, — говорю я. — Брон велел тебе не привозить.

— Брон мне не указ, — говорит он.

— А кто тебе указ?

Он молчит. Я вижу, как у него на скуле ходит желвак. Потом:

— Сейчас — никто.

Я опускаю свиток в карман фартука. Там он ляжет рядом с печатью, которую я завернула в вощеную тряпку.

— Спасибо, — говорю я. — Езжай.

Он не двигается. Стоит и смотрит на меня, и я впервые за шесть лет вижу в его глазах, что он не знает, что делать. Это страшнее любого приказа.

— Завтра приедешь за ответом? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит он. — Я приеду, когда ты сама позовешь.

Он поворачивается и идет к лошади. Я сажусь обратно на крыльцо, достаю из кармана свиток и разглаживаю коленом. Под вязью у меня на запястье впервые за шесть лет становится ровно тепло, и я не понимаю, нравится мне это или пугает.

Я перечитываю свиток третий раз и кладу его на колено. Под вязью у меня на запястье ровно тепло, и я впервые за много дней не хочу стряхнуть это тепло. Не хочу — и злюсь на себя за это.

Снег подсыпает тише, мелкой крупой. Олексиха зовет меня из-за угла — голос глухой, не на продажу.

— Лада, иди сюда. Тут у меня такое.

Я встаю, сую свиток за пазуху, иду за угол. У крыльца стоит Зина из Моховой, в стоптанных валенках и платке по брови, в руках у нее сверток из рогожи. Сверток шевелится.

— Нашла у ручья, — говорит Зина коротко. — Часа два ему, не больше. Пуповина перевязана грязной тряпкой, тряпка примерзла. Я побоялась трогать.

Я разворачиваю рогожу. Мальчик. Маленький, синюшный, рот открыт. Я прикладываю два пальца к грудине — сердце стучит часто и тонко, как у птенца. Дышит. Живой.

— Неси в избу, — говорю я Олексихе. — Грелка, чистая палка, кипяток в глиняном кувшине. И второй кувшин холодной. Живо.

Олексиха уходит. Я стягиваю с шеи шарф, кладу ребенка себе на колени прямо у крыльца, прямо в снег. Разворачиваю грязную тряпку на пуповине — тряпка холодная, мокрая, от нее пахнет железом и прелой травой. Я режу пуповину своим малым ножом, перевязываю чистой ниткой из кармана фартука, капаю настойкой календулы. Ребенок кричит, тихо, жалобно, и под брачной вязью у меня на запястье снова становится тяжело, будто кто-то надавил костяшками.

— Тише, маленький, — говорю я. — Тише. Сейчас будет тепло.

Олексиха выносит кувшин, я грею руки в кипятке, проверяю температуру запястьем — не выше крови. Заворачиваю ребенка в чистую льняную пеленку из своих запасов, прижимаю к себе. Он пахнет околоплодными водами, железом и зимой. Его сердце стучит в мою ключицу, и я считаю удары — ровно, часто, живо.

— Зина, — говорю я, не поднимая головы. — Ты где нашла его у ручья?

— Под вербой, — говорит она. — Где в прошлом году волчица тонула. Только в этот раз не тонул никто.

— Верба помечена?

— Нет. Только снег утоптан, и женский след босой. Босой по снегу, Лада. Видно, бежала.

Женщина бежала босиком по снегу с новорожденным, положила его под вербу, ушла. Я знаю этот почерк. Так уходят от стаи, когда рожать нельзя, и не от кого, и некому.

— Кто у нас в деревнях недавно тяжелый ходил? — спрашиваю я.

— Катька Шум, — тихо говорит Олексиха. — Но она у тебя уже вторую неделю на лечебке лежит, с плечом. Больше некому.

Катя Шум. Молодая волчица с больным плечом, которая две недели назад пришла ко мне без документов и молчала, откуда у нее такой перелом. Катя Шум, которая ночевала у меня в боковушке, ела мою кашу и плакала во сне. Я кормила ее, шила ей плечо, молчала о причине раны. И теперь у меня на руках ее ребенок, а ее самой нет.

— Ступай к Дарине Сокол, — говорю я Зине. — Скажи — пусть пришлет Степка. И пусть никому, кроме нас троих. Ясно?

— Ясно, Лада.

— И вот еще, Зина. Ты нашла ребенка у ручья. Не я. Ты. Если спросят — так и скажешь.

Зина кивает. Уходит.

Я несу ребенка в избу, кладу в корзину, которую Олексиха застелила чистой рогожей и положила грелку. Укрываю шалью. Мальчик спит. Я стою над ним, и у меня в голове ровно две мысли. Первая — Катя не могла уйти. У нее повреждено плечо, ей больно, она лежала в моей боковушке, она не могла. Вторая — Катя могла. Уйти босиком по снегу, родить под вербой, положить ребенка, уйти, чтобы ее не нашли. Потому что если найдут — ребенка заберут в стаю, а ее — назад к мужу.

Под вязью у меня на запястье становится сухо и горячо, и я впервые за долгое время чувствую в этом что-то похожее не на чужую руку, а на свою собственную. Я глажу ребенка по голове — коротко, по-деловому — и шепчу:

— Никуда я тебя не отдам.

Степко приходит через полчаса, красный с мороза, в мокрых валенках. Он смотрит на корзину, на ребенка, на меня — и молчит, как взрослый. Потом говорит:

— У меня в шапке вторая пеленка, чистая. Я принес, когда Зина сказала.

— Молодец, — говорю я. — Иди нагревай воду, будем мыть. И вот тебе медная копейка — беги к Дарине, пусть даст мне свою подпись под лицензией. Не подпись под лицензией. Подпись под этим. Пусть напишет: Зина из Моховой нашла у ручья новорожденного мальчика, приняла травница Лада Рейн, свидетели Степко и Олексиха. Пусть подпишет и поставит свою печать. Мне нужна эта бумага к утру.

— К утру успею, — говорит Степко и уходит.

Я сажусь у корзины, кладу руку на грудь ребенка. Сердце стучит ровно. Я достаю из-за пазухи советский свиток, разворачиваю на