Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

Я достала из кармана фартука чистый лист и огрызок карандаша. Катя смотрела, как я пишу, и по ее щеке текла слеза. Она не вытирала. Я тоже не вытирала. Я писала.

Когда я закончила, за окном послышались шаги. Тихие, тяжелые, мужские. Я узнала походку Глеба. Он не постучал, просто остановился за дверью и ждал. Я открыла.

— Катя не спит, — сказала я. — Я пишу записку для Яромира. Мне нужна твоя печать альфы северной стаи. Чтобы совет не сказал, что записка от одинокой бабы.

Глеб посмотрел на меня. Потом на Катю. Потом на мою руку с карандашом.

— Яромир из северного крыла, — сказал он. — Я знаю его. Он при мне бил беременную кобылу, которая не хотела идти в упряжку. Я ему сказал, что лошадь не его. Он ответил, что все под моей рукой.

— Яромир под твоей рукой?

— Был. До сегодня. Сегодня я не альфа.

Я слышала, как Катя за моей спиной перестала дышать. Глеб достал из кармана свою печать Ардена, с волчьим клыком на рукояти, и положил на стол рядом с моим листом.

— Ставь, — сказала я. — Рядом с моей печатью. Чтобы было видно, что записка подписана травницей и альфой одновременно.

Глеб взял печать, положил на чернильную подушку, прижал к листу. Катя смотрела на его руку. Крупная, с мозолями от меча и от ведер, которые он носил в мой дом уже третью неделю. Печать легла ровно, с волчьим клыком и буквой А.

— Спасибо, — сказала Катя. Голос у нее дрогнул. — Глеб, прости, что я к вам пришла.

Глеб не ответил. Он посмотрел на Катю долго, как смотрят на свою вину, которую уже не исправить, но можно признать. Потом вышел, тихо прикрыв дверь. Я свернула записку, перевязала тесьмой, положила в карман Кати.

— Утром эту записку повезет Тимоша к Яромиру. Он вернется засветло и привезет ответ. Если Яромир пожелает сжечь записку, пусть жжет. Копию я уже сняла для реестра вольницы.

Катя кивнула и впервые за эту ночь закрыла глаза. Я подбросила в печь полено, вернулась к столу и села писать копию записки для реестра. Под вязью было сухо и ровно, и я знала, что утром совету будет о чем говорить, кроме моей бунтовщицы.

Никита помолчал, потом впервые за вечер улыбнулся.

— Вы страшная женщина, Лада Рейн. Хорошо, что вы не замужем.

Он вышел, тихо прикрыв дверь. Я задвинула засов, впервые за этот день. Под вязью было тяжело и сухо, и я знала, что через три дня эта тяжесть либо спадет, либо станет невыносимой. Я подошла к печи, подбросила полено. За стеной Степко возился с кроликом, у Дарины горел свет, Зина стучала по крыше. И впервые за этот день я почувствовала, что я не одна.

Глава 10 Записка под печатью

Я зажимаю колено ладонями и держу так, пока снег не начинает жечь кожу через подол. Тимоша сидит на корточках рядом, бледный до синевы под веснушками, и не плачет, только смотрит, как из раны сочится темное. Олексиха принесла чистую льняную тряпку и глиняную миску с ледяной водой из-под крана. Я промываю руки с мылом, обтираю их о фартук, достаю из жестянки настойку полыни на спирту и капаю ему на колено прямо поверх разодранной кожи. Тимоша шипит сквозь зубы и отворачивается, упираясь лбом в забор.

— Потерпи, — говорю я. — Терпи, маленький. Мне надо видеть, есть ли кость.

Он кивает, не глядя на меня. Я осторожно развожу пальцами края раны. Кость цела, сухожилие видно белесым жгутом, кровь идет ровно, без толчков. Жить будет. Я зашиваю его тонкой иглой, которую вытащила из собственной подушечки для трав, а нитку держу зубами, потому что обе руки заняты. Олексиха помогает — придерживает ему ногу повыше колена, чтобы не дергал.

Я заканчиваю шов, обматываю чистой тряпкой, поверх кладу компресс с отваром коры и прикладываю ладонь. Под брачной вязью у меня на запястье становится тяжело и сухо, как будто кто-то надавил на старое костяное кольцо.

— Это ничего, — говорю я Тимоше, отнимая руку. — Завтра придешь, я посмотрю. Через три дня сниму нитки.

Он утыкается лицом мне в плечо, и я чувствую, как дрожит. Маленький оборвыш в рваной куртке, от которого пахнет сырой псиной и дымом. Я глажу его по затылку — коротко, по-деловому, как гладят ребенка, чтобы он знал, что его здесь видят.

— Олексиха, — говорю я, не оборачиваясь. — Пусть переночует у тебя. Завтра приведешь его к крыльцу.

— Лада Рейн, — говорит она. — У тебя самого дома есть нечего, а ты чужого ребенка кормишь.

— Я его не кормлю, — говорю я. — Я его шью. Это разные вещи.

Она качает головой и уходит с Тимошей под руку через двор. Я сажусь на крыльцо, опираюсь спиной о столб и смотрю, как на обледеневшей дороге у лечебницы стоит всадник в черном плаще. Он не двигается. Я узнаю силуэт еще до того, как он спешивается, по тому, как держит повод, — коротко, без провиса.

Я встаю. Встаю не потому что хочу его видеть, а потому что на крыльцо больше не сесть, ноги затекли, и он все равно подойдет.

Глеб Арден идет через двор, и снег хрустит у него под сапогами. У него в руке свернутая бумага с сургучной печатью совета. Я узнаю оттиск — олень с опущенной головой, копыто на короне. Советская печать. Он останавливается у нижней ступени, не поднимаясь.

— Лада, — говорит он.

Я молчу. Жду.

— Я привез тебе это, — говорит он и протягивает бумагу. — Совет ставит подпись под твоей лицензией граничной травницы. Пятью голосами против одного.

Я не двигаюсь. Смотрю на бумагу в его руке, на его пальцы — холеные, с темными ногтями, в которых я когда-то узнавала свои.

— Почему ты мне это привез? — спрашиваю я. — Это не твоя подпись.

— Я голосовал за, — говорит он. — Остальные четверо тоже. Поэтому привез я.

— А где Брон?

— В совете. Не выходит из дому.

— Что ж, — говорю я. — Тогда он знает, что я сейчас эту бумагу разверну и прочту. А потом поеду в вольный реестр и положу ее в книгу. И его печать там останется навсегда, рядом с моей.

Я беру у него бумагу. Пальцы у меня холодные, и я случайно касаюсь его ладони. Под брачной вязью у меня на запястье становится тяжелее и