Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

— Выкуп, — повторила я. — Это ложь.

— Это ложь. И я это записал. Но Тарас Шум муж, и по уставу стаи муж имеет право требовать возвращения жены, пока она не подала заявление о разводе через хранительницу Марьяну. У вас три дня до заседания совета. Тарас просит совет не рассматривать ваше заявление на Катю, пока не вернут жену. Брон поддержит его, потому что Брону нужно, чтобы вы были заняты Катей, а не подделкой метки.

Я молчала. В глубине груди сжалось, и я поняла, что это злость на саму себя за то, что не подумала об этом раньше.

— Что мне делать?

— Два варианта. Первый: вы подаете заявление в реестр как за пациентку, и совет рассматривает его отдельно от заявления Тараса. Это даст время, но не защитит Катю от возвращения. Второй: Катя сама подает заявление о разводе через Марьяну, тогда она становится свободной женщиной. Но для этого ей нужно встать, прийти в дом хранительницы и назвать причину. А она сейчас лежит у вас с прокушенным плечом.

Я подошла к лавке, положила руку Кате на лоб. Лоб горячий, сухой. Жар возвращался.

— Она не встанет сегодня, — сказала я.

— Значит, первый вариант. Подавайте заявление в реестр как за пациентку. Но Тарас может подать встречное, и тогда вас вызовут на совет вместе с ним, и вам придется защищать и Катю, и себя одновременно.

Я выпрямилась.

— Сколько стоит ваша копия заявления?

— Нисколько. Я поверенный вольницы, а не стаи. Обязан вручить копию бесплатно.

— Тогда вот вам моя копия. Заявление на Катю Шум как на пациентку, с подписью Марты как свидетеля, с указанием травм и лекарств. Заверьте своей печатью и положите в реестр до утра.

Никита взял лист, прочитал, кивнул. Достал из кармана красную круглую печать с вольным знаком, приложил к нижнему углу.

— Положу в реестр лично. И пришлю вам копию с печатью реестра до рассвета. Но, Лада Рейн, вам нужно понять одну вещь. Совет Ардена не будет рассматривать заявление пациентки отдельно от заявления мужа. Они будут рассматривать их вместе. И на этом заседании вы будете отвечать не за Катю. Вы будете отвечать за себя. За то, что открыли лечебницу на граничной земле без разрешения совета, за то, что отказали Брону в передаче печати, за то, что собираете подписи под лицензией. Катя Шум только повод. Они хотят вас.

— Знаю.

— Тогда вы понимаете, что через три дня я буду защищать на заседании не только Катю. Я буду защищать вашу лечебницу.

— Защищайте. У меня подписи пяти деревень под лицензией. У меня реестр долга в три тысячи серебром за шесть лет работы в доме Ардена. У меня копия письма совета о подделке метки, которую мне принес Глеб Арден. У меня печать травницы в жестянке под разделочной доской. И у меня Катя Шум, живая, с перевязанным плечом, которая завтра утром сможет встать и сказать совету, кто ее сломал.

Катя лежала на лавке в сенях, укрытая моим старым тулупом. Правое плечо было перевязано чистым холстом, поверх я положила мешочек со льдом, который Степка натаскал с ручья в берестяном коробе. Катя не спала. Она смотрела в потолок и тихо перебирала край тулупа пальцами левой руки.

— Плохо? — спросила я, садясь рядом.

— Не спится. Все думаю, что скажет свекор, когда узнает.

— Свекру скажу я. Утром. Если он приедет, его встречу я.

Она посмотрела на меня впервые прямо, и я увидела в ее глазах страх, и стыд за этот страх, и надежду, которую она тут же постаралась спрятать. Я знала этот взгляд. Я сама так смотрела шесть лет назад, когда меня привели в дом Ардена и сказали, что отныне я жена альфы.

— Лада. Если совет спросит, кто меня бил, я не смогу соврать. У меня метка рода на левом предплечье, я ее ставлю с мужем в одну ночь, и она гаснет, если я говорю неправду о его доме. Я не могу молчать. Это закон стаи.

Я похолодела. Метка рода. Я знала о таких только по рассказам матери, она говорила, что в старых родах клятва жены проверяется через кожу. Метка гаснет, если жена лжет о муже, его доме, его чести. Это значит, что Катя не может в суде сказать, что муж не бил ее, если бил. Но она и не может сказать правду, потому что метка погаснет, и совет решит, что она лжет.

— Где метка? — спросила я.

— Здесь. — Она завернула рукав. На предплечье я увидела старый синий рисунок, волчья лапа в кольце. Рисунок был бледный, почти стертый, и по краям я заметила тонкую красную кайму. Метка не гасла. Она жгла. Свекор Катин, Яромир, бил жену сына, и метка не могла решить, что важнее: честь рода или честь женщины.

— Сколько лет метке?

— Семь. Я вышла за его сына в семнадцать.

— Свекор знает, что метка на тебе?

— Знает. Он бьет меня в спину, чтобы метка не видела. А лицо и руки — это его право, он так говорит. Право старшего.

Я сжала зубы. Право старшего. Я вспомнила, как Брон говорил мне про порядок, про то, что женщина в доме альфы — это не человек, а часть дома. Часть дома. Катино плечо тоже часть дома Яромира, и он решил, что может ее сломать.

— Слушай меня. Завтра приедет совет. Они спросят, кто тебя бил. Ты отвечай: свекор. Яромир. Имя и род называй прямо, как записано в реестре стаи. Метка погаснет. Это будет твоя цена. Но если ты не скажешь правду, метка погаснет все равно, потому что ты будешь лгать, а не молчать.

Катя побелела.

— Если метка погаснет, меня вычеркнут из рода. Я стану ничьей. Меня не возьмут ни в одну деревню.

— Тебя возьму я. Метка рода — это не закон вольницы. Это закон стаи. Я вольная травница, я подчиняюсь уставу вольницы, а не вашему совету. Если совет захочет тебя вычеркнуть, пусть подаст бумагу в вольный суд. А пока бумаги нет, ты моя пациентка. И моя подопечная, пока я тебя не вылечу.

Катя молчала. Я видела, как дрожит ее левая рука.

— Я дам тебе записку для свекра. Записку от вольной травницы. Я напишу, что плечо сломано ударом взрослого мужчины, что рваная рана нанесена волчьим когтем, что лечение займет два месяца и что за это время муж и свекор не имеют права приближаться к пациентке ближе, чем на полет стрелы.