Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

предупредила, — добавила она, вытирая пальцы о подол. — Она придет к обеду, если ноги донесут. У нее с утра грыжа разнылась, но ради подписи доползет, я ей пообещала, что ты ей еще раз припарку сделаешь.

— Сделаю, — сказала я. — И ей, и тебе гляну поясницу, раз уж пришла.

— Не надо мне ничего глядеть, — она отмахнулась, но глаза у нее были довольные. — Я пришла не за лечением, я пришла, чтобы совет не думал, что он тут хозяин. Слышала, что утром к тебе Брон приезжал. Марта мне рассказала. Ладно, давай чай, у меня в горле пересохло.

Я поставила чайник, достала из шкафа две чашки, отрезала хлеба. Олексиха смотрела, как я режу, и молчала, а это было на нее не похоже.

— Лада, — сказала она наконец, — ты мужа своего видела сегодня?

— Нет.

— А он тебя видел?

— Нет.

Она кивнула, как будто получила ответ, который ждала.

— Тогда слушай. Вчера вечером Глеб приходил к нам на двор, когда Марта ходила за мукой. Не к тебе, к нам. Стоял у забора, без плаща, в одной рубашке, и спрашивал у деда Егора, не знает ли он, где ты сейчас ночуешь. Егор сказал, что не знает, потому что не знает. Глеб постоял, повернулся и ушел.

Я резала хлеб и чувствовала, как лезвие ножа входит в корочку с тихим хрустом.

— Зачем он тебя искал? — спросила Олексиха, не отводя глаз.

— Не знаю.

— Врешь, — сказала она без злости. — Ты всегда знаешь, Лада. Ты просто не хочешь говорить. Ладно, не говори. Только учти: если он тебя найдет, а он найдет, потому что он у нас каждую тропу знает, ты с ним не спорь. Ты с ним молчи. Молчание бесит мужчин сильнее, чем крик, и оно ничего тебе не стоит, кроме терпения. А терпение у тебя есть, я видела.

Чайник вскипел. Я сняла его с плиты, залила травяной сбор, поставила перед ней чашку. Пар пошел тонкой струйкой, и в нем пахло мятой, чабрецом и той горечью, которую я кладу в каждую заварку с тех пор, как впервые осталась ночевать в чужом доме.

Олексиха отпила, крякнула.

— Крепко. — Она посмотрела на меня поверх чашки. — Ты ведь не в Арденовом доме ночуешь?

— В траворезной.

— В траворезной нет печи, — сказала она. — Я помню. Там только плита, а плита за ночь стынет. Замерзнешь.

— Не замерзну.

— Замерзнешь, — повторила она упрямо. — Я тебе пришлю тулуп. Дедовский, на волчьем меху, ты его на плечи накинешь и будешь спать как у себя в лечебнице. Пришлю с Мартой, когда она за подписью к Зине пойдет. И не спорь, я сказала, что пришлю, значит, пришлю.

Я не спорила. Спорить с Олексихой было все равно что спорить с погодой, бесполезно и вредно для горла.

Она допила чай, встала, натянула полушубок и пошла к двери. У порога остановилась и обернулась.

— Лада, — сказала она тихо, без обычной своей громкости. — Я мужа схоронила двенадцать лет назад. Он меня не бил, не обижал, но когда умер, я поняла, что двенадцать лет ждала, когда он наконец уйдет. С тобой так не будет. Ты не ждешь, ты уже ушла. Держись этого.

Дверь за ней закрылась, и я осталась одна. Чай остывал на столе, хлеб лежал на чистом полотне, и я впервые за день поняла, что хочу есть. Отломила кусок, пожевала, почувствовала вкус меда и чужого тепла, и подумала, что Олексиха права.

За окном послышались шаги. По двору шла Марта, а за ней, на полшага сзади, Зина, маленькая, согнутая, с клюкой, и в руке у нее был свернутый лист. Пятая подпись шла сама, без приглашения, и я впервые за этот день улыбнулась, и улыбка вышла короткая, но своя.

Зина вошла в траворезную так, будто всю жизнь ходила к этому порогу, и только сегодня наконец собралась. Она была меньше Марты на две головы, суше, чем вяленая рыба, и пахла полынью и печным дымом, как и положено старой волчице с грыжей. Клюку она поставила у двери, а сама прошла к столу, посмотрела на разложенные листы, на печать, на чернильницу, и ничего не сказала. Только села, расправила юбку, вытащила из-за пазухи свой лист, развернула и положила перед собой.

Я подвинула ей перо, чернильницу, кляксу промокнула тряпицей.

— Куда ставить? — спросила она.

— Здесь, — я показала. — Имя, деревня, дата.

Она расписалась медленно, букву за буквой, и каждую выводила так, будто в ней сидела своя маленькая тяжесть. Когда поставила последнюю точку, выпрямилась и посмотрела на меня снизу вверх. Глаза у нее были выцветшие, но злые, и я поняла, что злость эта не на меня.

— Лада, — сказала она. — У меня к тебе дело, и ты не отказывайся. У меня внучка, Наташка, ей двенадцать, с месяц у нее поясница отнимается, левая нога к вечеру тянет, а мать ее, дура, водит к бабке в Крутой Яр, та ей припарки из крапивы делает и серебро тянет. Дед вчера приходил ко мне, просил, чтобы я тебя привела. Я пришла.

— Приведу, — сказала я. — Сегодня к вечеру не обещаю, но завтра с утра приду.

— Завтра я и сама дойду, мне уже легче, припарка твоя подействовала. Я тебе про Наташку говорю. Ей двенадцать, через три года ей призыв, а у нее нога тянет. Если она не пройдет, совет ее свахнет в какую-нибудь дыру, где мужик пьющий и мать троих детей, и будет она там до старости копаться. Я этого не хочу, Лада.

— Не откопаешься ты, — сказала я тихо. — Ты сейчас в тепле сидишь, чай пьешь, и я тебе гляну поясницу, и Наташке твоей гляну ногу. А совет пусть себе советует, я не его дочь и не его внучка.

Зина посмотрела на меня долго, без улыбки, потом кивнула и подвинула к себе чашку, которую Марта поставила перед ней еще до того, как я обернулась. Пить не стала, только подержала в ладонях, грея пальцы.

— Ты сегодня какая-то другая, — сказала она. — Я тебя шесть лет знаю, а такой не видела.

— Какая?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Решительная.

Зина ушла к полудню, тяжело переваливаясь через порог, и Марта проводила ее до калитки, а я осталась одна с пятью подписями на столе. Разложила их по порядку, как меня учили в вольнице: Дарина Сокол, Степко, Катя Шум, Олексиха, Зина. Пятая подпись сохла под тяжестью медной копейки, которую я положила сверху, чтобы бумагу не свернуло.

За окном послышался конский топот, и я узнала его раньше, чем увидела