Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

— Кто?

— Глеб, — говорит она, и я слышу, как у нее срывается голос. — В ту ночь, когда он пришел сказать мне, что развода не будет. Что совет решил иначе.

— Он тебя бил?

— Он держал. За шею. Сказал: ты не жена, ты гостья. Гостью можно выставить в одной рубахе. Я закричала, и он отпустил. И ушел.

— Почему ты не ушла сразу?

— Потому что у меня нет сундука, — говорит Вера, и смеется, и смех у нее сухой, как треск льда. — И нет лицензии. И нет ни одной подписи ни в одной деревне. И потому что я думала, что если я буду удобной, то хотя бы выживу.

Я молчу. Потом говорю:

— Ложись на лавку. Животом. Шею я тебе перевяжу. Потом дам тебе каши и ковш воды. Потом мы с тобой сядем и запишем каждое твое слово на бумагу, и ты поставишь подпись. Не как сестра. Не как гостья. Как свидетель. И я завтра же отнесу эту бумагу Дарине Сокол и положу рядом со свитком о лицензии. И пусть Роман Шум попробует прийти в этот дом после этого.

Вера ложится на лавку, и плащ накрывает ей спину, и я достаю свой футляр с иглой и ниткой, и руки у меня ровные, и под вязью у меня на запястье впервые за шесть лет становится не холодно, а ровно. Я шью ей шею, и она не кричит, только сжимает пальцами край плаща, и я вижу, что под ногтем большого пальца у нее — Катина кровь. И я знаю, что не прощу ей ни совет, ни метку, ни Глеба. Но сегодня я зашью ей шею, и завтра мы поставим две подписи под одним делом, и это будет первая бумага, которую Вера Северова подпишет не в пользу стаи.

Я промываю рану настойкой календулы, и запах травы забивает железо, и Вера впервые за долгое время выдыхает. Я слышу, как за стеной, в боковушке, тихо сопит ребенок, и как за окном скрипит снег под чужим сапогом, и я знаю, что это Степко вернулся с подписью Дарины, и что подпись эта ляжет под лицензией граничной травницы, и что к утру у меня будет бумага, которая стоит дороже любого свадебного кольца.

Я слышу, как Вера поворачивает голову, и шов на ее шее тянется, и я кладу ладонь ей на затылок, чтобы не дернулась.

— Тихо, — говорю я. — Еще стежок. Больше не будет.

Она выдыхает, и я чувствую под пальцами, как у нее ходит кадык. Я отрезаю нитку, промокаю рану чистой тряпкой, заматываю полоской холста. Сажусь рядом на край лавки. Мне нужно, чтобы она поняла: я не отпущу ее, пока не запишу.

— Сейчас Марта принесет кашу и бумагу, — говорю я. — И мы сядем за стол. И ты мне продиктуешь все с начала. Имена. Даты. Сколько раз. Чем били. Я запишу, ты подпишешь. Не как сестра. Как свидетель.

— Зачем тебе это, — спрашивает Вера, не поднимая глаз.

— Затем, что Катя Шум у меня на столе лежала с переломом плеча, и я тогда промолчала. Я тогда сказала себе — муж и жена, не мое дело. Я больше не хочу так говорить себе. Мне нужна твоя подпись под твоими словами. Не под моими. Я не вправе за тебя говорить.

Она молчит. Потом говорит тихо:

— А если потом, когда я уйду, я откажусь? Скажу, что ты заставила?

— Не откажешься, — говорю я. — Потому что я отнесу эту бумагу Дарине Сокол. И Дарина Сокол, если ты откажешься, пойдет к Олексихе. И Олексиха пойдет к Зине. И Зина пойдет к матери ребенка. И мы с тобой обе знаем, что мать ребенка скажет. Ты откажешься — и тебя выдадут не стае. Тебя выдадут бабам. А бабы, Вера, страшнее любого совета.

Она смотрит на меня, и я вижу, как у нее на скулах проступает румянец, и понимаю, что она впервые за долгое время не притворяется. Она устала притворяться.

За стеной слышно, как Марта ставит чугунок на стол. Я встаю, иду к двери, приоткрываю. Марта смотрит на меня, и я вижу, что она уже поняла. У нее в руках не только каша — у нее в руках чернильница и чистый лист, и перо, и она кладет все это на стол, и ни слова не говорит. Она знает, что нельзя сейчас говорить. Она знает, что если Вера увидит, что Марта смотрит жалостливо, она закроется.

Я веду Веру за стол. Сажаю. Сажусь напротив. Обмакиваю перо.

— С третьего дня, — говорю я. — С имени. С того, что ты сама видела.

И Вера начинает говорить.

Она говорит час. У нее ровный голос, и только иногда сбивается на полуслове, и я жду, пока она снова соберется, и не тороплю. Я записываю имя за именем, дату за датой, и у меня выходит лист, и второй, и я беру третий, и на каждом внизу ставлю свою печать травницы, и каждый заканчиваю одной и той же фразой: свидетельница Вера Северова, вольная, в здравом уме, подписью подтверждаю. И она подписывает. Медленно. Старательно. Буква С у нее выходит с длинным хвостом, будто она в детстве писала пером и не разучилась.

Когда она ставит последнюю подпись, я беру листы, кладу в жестянку из-под мази, ту самую, где уже лежит моя печать. Заливаю воском. Кладу жестянку под разделочную доску в углу. Та же схема, что с печатью. Если кто-то придет искать — не найдет. Если кто-то решит, что бумаг нет — бумаги есть.

— Завтра, — говорю я Вере, — ты пойдешь со мной к Дарине Сокол. Не одна. Со мной. И там ты повторишь ей то, что сейчас сказала мне. И Дарина поставит свою подпись под твоими словами как лекарь. И это будет бумага, которую совет не сможет забрать. Потому что она не в доме Ардена. Она в доме Сокол. А дом Сокол — вольная земля.

— А ребенок? — спрашивает Вера.

— Ребенок остается у Зины. Зина его выкормит. Зина его не выдаст. Зина из тех баб, что не выдают. Когда Роман Шум придет спрашивать — ребенка нет. Есть у бабы на руках внук от племянницы, и баба не помнит, от какой именно племянницы. А внук — мальчик, крепкий, и растет.

Вера смотрит на меня, и я вижу, что у нее впервые за этот день глаза сухие. Не мокрые, не красные, а просто сухие. Усталые.

— Иди к печке, — говорю я. — Согрейся. Марта