Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

— Завтра, — сказала я двери. — Сейчас ночь.

— Дело не терпит утра. Совет велел передать до рассвета.

Я подошла к двери и не стала ее открывать.

— Положи под порог, — сказала я. — Я возьму, когда будет свет.

Помолчали. Потом под дверью прошуршала бумага. Потом шаги, те же тяжелые, чужие, отошли и стихли.

Я подождала, пока стихнет последний скрип снега, потом наклонилась и подняла свернутый лист. Печать на нем была сургучная, маленькая, с оттиском дубовой ветки — поверенный вольницы, не совета. Я развернула.

«По делу о возврате ремесла. К сведению разведенной жены. По пункту четвертому устава о ремесле поверенный вольницы подтверждает получение жалобы дома Ардена на отзыв лицензии. Жалоба принята к рассмотрению. До решения поверенного лицензия остается в силе. Подпись: Никита Рой».

Под именем стояла вторая печать, уже знакомая, — дубовая ветка и мелкий завиток по краю. Я перечитала дважды. Лицензия остается в силе. До решения. Значит, совет не может закрыть мне ремесло одним указом, нужно решение поверенного, а поверенный — Никита, и он, получается, уже принял мою сторону, не дожидаясь утра.

Я положила лист на стол и посмотрела на Марту.

— Сундук отложи, — сказала я. — Утром я выйду к воротам не как беглянка, а как травница, у которой есть бумага. Если совет вздумает меня задержать, я покажу этот лист. Если не поможет — тогда побег, и плевать.

Марта поставила скалку на место и перекрестилась, по-старушечьи, двумя перстами, не истово, а быстро, как делают, когда благодарят, а не просят.

— Стели постель, — сказала я. — Я лягу здесь, на лавке, у сундука. Если кто войдет ночью, я услышу первой.

Она кивнула и ушла. Я задула свечу, легла, не раздеваясь, и подложила под бок свой нож, завернутый в холстину. Тяжелый, теплый от руки. В траворезной пахло мятой и сухой полынью, и в темноте мне показалось, что пахнет и дымом — не свечным, а чужим, мужским, от его полушубка, который он забыл на крюке у двери.

Я закрыла глаза. Утром я встану, надену чистую рубашку, застегну пояс поверх золотой монеты, возьму сундук в левую руку, лист поверенного в правую, и пойду к воротам. Если меня не пустят — я покажу лист. Если не поверят — я постучусь в ворота соседней усадьбы, где живет Дарина, и попрошу ночлега и свидетелей. Если и там откажут — я пойду пешком по дороге, и тогда пусть попробуют догнать.

Под вязью впервые за шесть лет было не пусто. Была ровная, тонкая, как камышовая нитка, уверенность. Я спала, не видя снов, до первого петуха.

— Оставь себе. — Я отвернулась к корню. — Утром у меня не будет дома, в который ты можешь вернуть вещи.

Он вышел. Снег заскрипел под его ногами, и шаги стали глуше, глуше, и наконец стихли. Я сидела за столом одна, в траворезной, которая еще пахла мятой от его дыхания, и смотрела на подпись, лежавшую рядом с моей печатью. Три тысячи серебром. На рассвете. Утром я отнесу письмо Никите. Утром же Степка получит свой сбор. А послезавтра — ворота, северный холод, три печати совета и мое имя, написанное мной.

Свеча оплыла почти до середины. Я зажгла новую и стала собирать сундук.

Глава 7 Проверка у ворот

Ведро лязгнуло о каменный срез колодца, и вода пошла ко мне в руки тем тяжелым утренним холодом, от которого немеют пальцы. Я плеснула себе на запястье, прямо поверх вязи, и вязь отозвалась тупой ровной болью. Эта печать была моей шесть лет. Сегодня она будет моей в последний раз.

Во дворе охотничьей избы лежал мокрый снег, а на крыльце сидел Степко, переобутый в Олексихины валенки, и держал на коленях перевязанную руку.

— Я к Дарине Сокол пойду, — сказал он, не глядя на меня.

— Пойдешь, — ответила я. — Но сначала поешь.

Я достала из-за обода ведра краюху хлеба, отрезала ножом, положила ему в ладонь. Марта уже грела вчерашнюю кашу в глиняном горшке на плите. Внутри избы пахло дымом и щами, а снаружи пахло снегом и смолой. Где-то за верстами на тракте уже скрипели колеса повозки.

— Она меня не прогонит? — спросил Степко.

— Она тебя вылечит. А если прогонит, вернешься ко мне.

Он посмотрел на меня снизу, и я впервые увидела в его глазах не страх, а расчет. Он прикидывал, можно ли мне верить. Я его понимала. Шесть лет назад я тоже прикидывала.

Скрипнула калитка. Лют, высокий стражник Брона, вошел во двор без стука, как к себе домой. За ним шли двое других, оба в плащах с красным кантом. Лют снял шапку и не поклонился.

— Старейшина Брон шлет советнице по ритуалам Вере Северовой сапоги с красным кантом для мальчика, — сказал он и протянул мне короб. — И записку. Мать мальчика должна явиться до заката.

— У мальчика нет матери, — ответила я. — Его нашли у ручья. Это записано в реестре лечебницы.

— Совету виднее, — сказал Лют.

— Совету виднее, что делать с охотниками северной стаи. Но Степко не охотник.

Я положила короб обратно ему в руки. Он был тяжелый. Лют стоял, и я видела, как под кожей у него двигаются желваки. Его учили не спорить с женщинами. Его учили слушать стаю.

— Передай Брону, — сказала я, — что совет пусть шлет поверенного с бумагой по уставу вольницы. А я подам встречный лист.

— Советница по ритуалам ждет тебя в траворезной, — сказал Лют. — С двумя советниками.

— Я не пойду в траворезную. Я теперь здесь.

Лют посмотрел на избу, на замок, на меня, на сапоги в своих руках. Степко перестал жевать. Марта вышла на крыльцо и встала за моим плечом.

— Передай, — повторила я.

Он повернулся, вышел за калитку и пошел по улице к тракту, где его ждала повозка.

Я закрыла калитку на крюк и повернулась к Степке.

— Собирайся, — сказала я. — Дарина ждет.

— А вы?

— Я приду позже.

Он натянул Олексихины валенки, завязал тесемки и пошел к калитке. У калитки он остановился.

— Я вернусь, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я.

Он ушел. Я заперла калитку на ключ и пошла обратно в избу, где меня ждал чай и пустой лист реестра.

В реестре у меня уже стояли три подписи. Дарина Сокол, Степко, Катя Шум. Не хватало двух. Без них лицензию можно было оспорить. С ними она становилась моей.

Я