Черно-белые чувства - Дарья Волкова

вот так, по имени. И на «ты». — Артем Александрович… Я понимаю. Что Павел…Точнее, они оба… Что Халяевы причинили вам огромную боль. И если я могу что-то сделать… чем-то… как-то…

Слова кончались, истаивали, испарялись под его сощурившимся злым взглядом.

— Хотите что-то сделать? — Таисия кивнула. — Сделайте так, чтобы я вас больше никогда не видел!

Она долго смотрела вслед удаляющейся широкой спине в темно-серой куртке. Как быстро переступают по темно-серому асфальту снежно-белые кроссовки. Вот фигура скрылась за деревьями. Только тогда Таисия прикрыла глаза, чувствуя, как по щекам потекли горячие слезы. Она так постояла какое-то время, потом открыла глаза, отерла щеки.

У нее сейчас есть свободное время. Надо съездить к родителям. Поговорить с отцом. Потому что Тая совсем запуталась. В себе. И в том, что вокруг нее.

Она еще раз посмотрела на полосу деревьев, за которыми скрылся Артамонов. И поняла внезапно, что они не серые. Среди них были вечнозеленые ели, которые разбавляли, разбивали серый хмурый пейзаж.

Тая решительно вытерла остатки слез.

Если ничего не делать, то ничего и не изменится. Это она уяснила точно. А про остальное она посоветуется с отцом.

* * *

— Ну, вот теперь можно и поговорить…

Таисия улыбнулась. Отец доставал с верхней полки кухонного шкафа початую бутылку коньяка.

— Папа! — укоризненно.

— Что — папа? Что за жизнь пошла? — отец достал еще и рюмки, налил. — Пить нельзя, курить нельзя, сладкое нельзя, спать вовремя ложись! Что мне, пять лет, что ли?

— Тебе пятьдесят пять.

— Это хуже, согласен, — отец протянул ей рюмку. — Ну, давай, Таська, по чуть-чуть. И рассказывай.

Мама легла спать — она была стопроцентным жаворонком, и в десять вечера уже видела десятый сон. А отец все-таки по биоритмам был совой, только работа требовала ранних подъемов. Но в выходные позволял себе и посидеть допоздна, и поспать подальше. А Тая про себя уж и не понимала теперь — сова она или жаворонок. Спится в последнее время очень плохо. Да и многое другое она про себя тоже плохо понимала. Ну, не для этого разве она приехала в отчий дом? Чтобы понять. Разобраться. Хотя бы попробовать.

Папа выслушал рассказ Таи молча. Не перебил ни разу. А Таисия все отцу рассказала. Все-все. И про то, пятилетней давности. И про совсем свежее. Про все то, что перевернуло ее жизнь.

В финале отец все же крякнул, разлил еще коньяка по рюмкам.

— Как говорит наша матушка — отвел бог.

— Папа… — выдохнула Тая беспомощно.

— Отвел, отвел… — Кирилл Юрьевич стукнул рюмкой о рюмку. — Отвел он тебя, Тая, от людей, на совести которых три убийства.

— Почему три?! Там же только… жена и дочка…

— А он сам, этот доктор, как жил все то время, дочка? Как думаешь? Что за жизнь это? Нет ничего страшнее, чем семью потерять.

— Наверное, поэтому он на меня накричал…

— Эх, Тася, Тася, накричать — это ж разве самое страшное? Он, может, знаешь, как хочет на жену свою покричать. Вот прямо поскандалить, чтобы до хрипа, до боли в горле. Чтобы проораться, а потом обнять до хруста и сказать: «Прости». А все… А дочка?.. А! — отец махнул рукой, потянулся снова к бутылке — и отвел руку. — Что ж мы без закуски?..

Встал, принялся доставать из холодильника колбасу, сыр. Тая смотрела на фигуру отца, не потерявшую с годами какой-то птичьей сухопарости. Как он при этом с экскаватором управляется всю жизнь? Загадка.

— Пап, что мне делать? — вырвалось у нее.

Отец сел напротив.

— Так, а что за вопрос? Ты ж сделала уже все. И правильно сделала, горжусь своим воспитанием. Или что — жалеешь теперь?

Тая медленно покачала головой.

— Не жалею. Правда, работу сейчас искать надо.

— Найдешь, — уверенно. — Если деньгами помочь, так я тебе…

— Не надо, — торопливо ответила Тая. Еще чего не хватало! — Есть у меня. Справлюсь. Я о другом.

— А о чем?

Вот и добрались они до сути. О чем? О чем…

— Понимаешь, пап… — Тая крутила по столу хрустальную рюмку. — Понимаешь… Я как будто… Я… Ну не могу я просто так это все оставить! Ну, накричал Артамонов на меня, да! Послал. А я не могу… Не могу его забыть. Глупо как-то… — оставила в покое рюмку, убрала руки, сцепила пальцы на коленях.

— Эх, Таська… Не такого слова «Не могу».

— Угу. А ты давай через «Не могу», — уныло припомнила она папе его любимое присловье. Тая была разочарована реакцией отца. Да и самой собой. Чего нюни развела? Взрослая же? Взрослая! Давай, сама со своими проблемами справляйся. И не сочиняй их на пусто месте.

— Так ты ж уже взрослая, с тобой по-другому можно, — невозмутимо парировал отец. — Нет слова «Не могу», точно говорю, нет. Есть «Не хочу».

— Папа!

— Да ну хватит папкать, не пять лет тебе, правда, — Тая сердито засопела, а отец подошел, неловко клюнул ее в макушку, а потом вернулся на свое место. — Словом «Не могу», Тась, оправдываются люди, которые боятся посмотреть правде в глаза. А ты-то у меня не такая.

Таисия снова принялась возить рюмку по столу, а отец продолжил.

— Ты не хочешь этого доктора забыть, Тась. Не «не можешь», а не хочешь. Может, и правильно это.

— Думаешь? — голос ее звучал тихо.

— А как его забыть? Он тебе ж, считай, жизнь спас.

— Вот прямо так? — неловкость от разговора то нарастала, то спадала. Но необходимость в нем была сильнее всего.

— А как же, Тась? Если бы не Артамонов, если б ты все это не узнала — представь, что было бы? Связала бы ты себя с этой семейкой. А оно ж потом бы вылезло, Тась. Такое не вылезти не может. А ты вот от него ребеночка бы родила. А потом бы узнала, что отец твоего ребенка — убийца. Как бы ты потом? — тут отец даже сам вздрогнул, махнул рукой. — А, ну их. А то, что о докторе этом забыть не можешь — оно и понятно. Он тебя от беды большой отвел.

Тая помолчала. Дальше спрашивать, что делать — глупо. Главное ей отец озвучил, и сразу стало как-то легче на душе.

— Ну вот, пап… Не будет у тебя свата — вице-губернатора, — неловко попыталась Таисия свернуть с темы.

— Велика печаль! — фыркнул отец. — Ну что, ТаисьКирилна, давай-ка, еще по одной — и спать. А то матушка завтра ворчать будет. И только на меня, заметь. Что дите с пути истинного сбиваю.

— Ты на него наставляешь.

Кирилл Юрьевич снова фыркнул и разлил