Помни, что ты моя - Ольга Люм

— И что же… пошло не так? — спросила я, уже почти боясь ответа.

— Я не знаю, — его голос прозвучал искренне растерянно, почти больно. — Прежде чем пожениться, мы пару месяцев встречались. Я настоял на этом. И всё было… хорошо. И первые месяцы после заключения брака тоже. Всё было хорошо. А потом… тебя как подменили. Как раз после смерти отца. Ты стала отстраняться. Вести себя холодно, замкнуто. Почему? Из-за чего? Ты так и не объяснила.

— Да, странно… — прошептала я. Но внутри всё кричало: смерть отца! Шок, горе, а потом осознание, что твой брак — часть его последней воли, сделка! Как после этого не замкнуться? Как не возненавидеть и себя, и этого мужчину, который стал частью этого циничного плана?

— Я пытался с тобой поговорить, — продолжил он, и в его голосе впервые зазвучала давняя, приглушенная боль. — Но ты либо молчала, либо начинала кричать, какой я плохой. Я давал тебе время прийти в себя, не трогал. Но лучше не становилось. Только хуже. В итоге мы стали жить как чужие люди.

— Что же случилось? — спросила я снова, уже не ожидая ответа. Ответ был во мне самой. Вернее, в той Алине, которая не смогла простить отцу его манипуляцию, а себе — свое молчаливое согласие. Которая, видимо, винила во всём и Артёма, принявшего эти условия.

— Хотел бы и я знать это, — сказал он с горькой усмешкой.

— А дальше что?

— Дальше ты упала и ударилась головой. И всё изменилось. Ты изменилась. И мне это… мне это очень нравится. Я не хочу, чтобы ты вспоминала себя прежнюю.

В его словах была такая голая, незащищенная уязвимость, что у меня сжалось сердце.

— Я тоже не хочу, — сказала я твёрдо. — Я себе прежняя не нравлюсь. А вот ты мне нравишься. Очень нравишься. И даже если вспомню… я уже в любом случае не буду прежней. Эта амнезия позволила мне посмотреть на жизнь под другим углом. И на тебя — тоже.

Он посмотрел на меня, и в его глазах, обычно таких непроницаемых, светилась надежда.

— Я очень на это надеюсь.

Больше слов не было нужно. Я встала с кресла и подошла к нему. Присела на его колени, обвила руками его шею, снова вдохнула его запах — теперь уже знакомый до каждой молекулы, родной. И легонько, как печать, поцеловала в губы.

Артём сидел как замороженный, не двигаясь. Потом я почувствовала, как его руки медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, легли мне на спину. Сначала просто касаясь, а потом всё сильнее, всё увереннее притягивая к себе, пока я не прижалась к нему всей грудью. Он обнимал меня так, будто боялся, что я исчезну. Растворюсь, как сон. Как та прежняя, холодная Алина, которая уже никогда не вернётся.

— Я здесь, — прошептала я ему в губы, касаясь их своими. — С тобой. И никуда не денусь.

Это была не просто фраза. Это было обещание. Обещание той Алины, которая есть сейчас. Которая любит его. Которая, узнав правду, не отшатнулась в ужасе, а поняла. Поняла его, поняла ту, прежнюю себя, поняла трагический абсурд ситуации, в которую нас загнала воля умирающего человека. И которая выбрала остаться. Выбрала его. Выбрала нас.

Он не сказал ничего в ответ. Просто прижал меня ещё крепче, спрятав лицо у меня на шее. И в его объятиях я чувствовала не только страсть и желание, но и облегчение. Глубокое, всепоглощающее облегчение от того, что тайна наконец вышла наружу и не разрушила всё, а, наоборот, связала нас новой, прочной нитью — нитью доверия и выбора, а не навязанного договора.

Глава 18

Эта ночь была иной. Не продолжением вечерней страсти, а чем-то совершенно новым. Словно тяжёлый камень правды, вывернутый наружу, не придавил нас, а освободил. Освободил от последних призраков, от неуверенности, от страха, что прошлое может ворваться и разрушить хрупкое настоящее.

Мы молча вошли в комнату, и дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая нас от всего мира. Он стоял, глядя на меня, и в его глазах я видела не просто желание. Я видела благодарность. Видела облегчение. Видела ту самую уязвимость, которую он так редко показывал, и которая теперь была отдана мне в руки, как самый ценный дар.

Я подошла к нему первой. Медленно, давая ему время отступить, если он захочет. Но он не двинулся с места. Я подняла руки и начала расстёгивать пуговицы на его рубашке. Каждое движение пальцев было осознанным, почти ритуальным. Ткань разошлась, обнажив горячую кожу, твёрдые мышцы груди. Я приложила ладони к его телу, чувствуя под ними учащённый стук сердца. Он вздохнул, глубоко, и его руки опустились на мои бёдра.

Потом он взял инициативу. Его пальцы нашли молнию на моём платье и медленно, с невыносимой нежностью, спустили её. Ткань мягко соскользнула с моих плеч и упала к ногам. Он отступил на шаг, чтобы рассмотреть меня, и его взгляд был таким жарким, что по моей коже пробежали мурашки. От осознания той абсолютной власти, которую я над ним имела в этот миг, и той безграничной власти, которую он имел надо мной.

Мы не торопились. Каждое прикосновение было исследованием. Каждый поцелуй — клятвой. Он целовал меня, начиная с губ, медленно спускаясь к шее, к ключицам, к груди. Его губы были мягкими и влажными, язык — горячим и настойчивым. Я вскидывала голову, позволяя ему больше, мои пальцы впивались в его волосы, прижимая его к себе. Он снял с меня все остатки одежды, и я, дрожа от предвкушения, помогла ему освободиться от его.

И когда наша кожа, наконец, соприкоснулась без преград, мы оба замерли на мгновение. Это было не просто соприкосновение тел. Это было слияние. Ощущение его всей длиной тела, твёрдого, горячего, живого, прижатого ко мне, было настолько интенсивным, что у меня перехватило дыхание.

Он повёл меня к кровати. Не бросил, не увлёк, а именно повёл, держа за руку, как что-то бесценное. Мы опустились на простыни, и он снова накрыл меня собой, но на этот раз не как завоеватель, а как странник, нашедший, наконец, свой дом. Его поцелуи стали глубже, руки — более смелыми. Он гладил меня повсюду — ладонями, губами, кончиками пальцев, как будто заново составляя карту моего тела, впитывая каждую реакцию, каждый вздох, каждый стон.

Я отвечала ему с такой же преданностью. Мои руки скользили по его спине, ощущая рельеф мышц под гладкой кожей, спускались ниже,