Куколка против Вен(л)ика - Нелли

он только что посмотрел трехчасовой фильм на языке, которого не знает. Он был измотан, а главное — он был чертовски голоден.

— Лика, это было… — он подбирал слова. — Это было крайне недипломатично. И этот стейк…вы хоть понимаете, как это выглядело со стороны?

Лика остановилась, вдохнула прохладный вечерний воздух и хлопнула Вениамина по плечу так, что у того чуть не вылетели очки.

— Это выглядело как успех, Вениамин! Успех пахнет жареным мясом и уверенностью, а не вашей вялой травой. Пошли, я куплю вам шаурму, а то на вас лица нет. Интеллектуалы тоже должны иногда кормить свой мозг чем-то существеннее бальзамика!

И Лика, весело насвистывая, зашагала в сторону ближайшего светящегося киоска, оставляя Вениамина наедине с его Прустом и урчащим желудком. В этот вечер он понял одну важную вещь: иногда, чтобы победить в переговорах, нужно просто иметь очень хороший аппетит к жизни. И к мясу.

Ночной забег или «Рыцарь на хромом коне»

Не синей, не черной, не той банальной ночной темнотой, которой обычно прикрывают все городские недостатки — облупившиеся бордюры, нервные вывески аптек, спящие маршрутки и людей, которые обещали себе лечь пораньше, но снова проиграли спор холодильнику. Нет. Эта ночь была именно лиловой: с влажным блеском фонарей на асфальте, с прозрачной прохладой воздуха и с такой театральной тишиной, будто город специально притворился воспитанным, чтобы кто-нибудь обязательно совершил в нем глупость.

Лика глупостей совершать не планировала.

Лика вообще редко планировала глупости. Они случались с ней исключительно по вине внешних обстоятельств, чужой безалаберности, неправильно составленных расписаний и Вениамина Сарова.

Особенно Вениамина Сарова.

Она лежала в постели ровно сорок семь минут, не двигаясь и не моргая чаще нормы. Сначала считала вдохи. Потом решила, что считать вдохи — это занятие для людей, у которых нет таблицы задач на завтра. Потом мысленно пересобрала эту таблицу. Потом переставила местами два пункта, вернула обратно, добавила подпункт «проверить, почему бухгалтерия опять прислала файл в формате “финал_точно_новый_последний_версия3.xlsx”» и окончательно поняла: сна не будет.

Причина бессонницы была очевидна, как пятно кофе на белой блузке.

Кларисса.

Бывшая жена Вениамина ворвалась в их офис днем ранее, как дорогой парфюм в лифт: вроде бы красиво, но дышать невозможно. Три собачки, шарф длиной с семейную драму, сумка, из которой выпадала целая цивилизация, и голос, способный одновременно просить, обвинять, кокетничать и требовать минеральную воду без газа, но с эмоциями.

Лика весь вечер убеждала себя, что её это не касается.

Не касается, потому что Вениамин — её начальник.

Не касается, потому что личная жизнь начальника не входит в должностную инструкцию.

Не касается, потому что она взрослая, разумная, дисциплинированная женщина с индексом самоконтроля выше среднего и приседаниями ниже параллели.

И все же почему-то, когда она закрывала глаза, перед внутренним взором возникала Кларисса, легко касающаяся Вениамина пальцами за рукав и говорящая:

— Венечка, ты совсем забыл, как мы умели быть счастливыми.

Лика тогда стояла рядом с папкой документов, внутри которой были отчеты, счета и её личное желание ударить кого-нибудь степлером.

Желание она подавила.

Профессионализм победил.

Но бессонница решила, что у нее реванш.

Лика резко села на кровати.

— Так, — сказала она в темноту. — Это не эмоции. Это избыток энергии.

Темнота благоразумно не спорила.

Через шесть минут Лика уже стояла в прихожей в черных легинсах, легкой ветровке и кроссовках, которые выглядели так, будто могли самостоятельно подать заявку на марафон. Волосы она собрала в высокий хвост. На запястье защелкнула спортивные часы. Взяла ключи, телефон, влажные салфетки, маленький карманный антисептик, мини-батончик без сахара и почему-то мультитул, купленный когда-то по акции.

Мультитул она вертела в руках секунду.

— Зачем он мне ночью на пробежке? — спросила Лика вслух.

Потом вспомнила, что город — организм непредсказуемый, а люди в нем — тем более.

— Пусть будет. В этом мире кто-то должен быть готов.

И вышла.

На улице пахло мокрой листвой, асфальтом и редким счастьем — тем самым, которое бывает только ночью, когда никто не лезет с вопросами, никто не опаздывает на совещание, никто не говорит «я забыл» с видом человека, которого только что обидела вселенная.

Лика включила таймер.

— Пять километров, — произнесла она. — Без драм.

Часы пикнули так уверенно, будто поверили.

Лика побежала.

Она неслась по тротуару ровно, красиво, почти бесшумно. Прохожий у круглосуточной шаурмичной проводил её взглядом и спрятал бургер за спину, словно она была не женщина, а налоговая проверка калорий. Дворник у подъезда замер с метлой, потому что в два часа ночи люди обычно или возвращаются из гостей, или ищут приключения, но точно не бегут с лицом генерального директора по внутренней дисциплине.

Лика свернула к парку.

Парк ночью был отдельным государством. Днем здесь гуляли мамы с колясками, пенсионеры с палками для скандинавской ходьбы и подростки с колонками, из которых страдали басы. Ночью же парк становился похож на место, где деревья переговариваются между собой, фонари делают вид, что работают, а каждая скамейка выглядит как начало детектива.

Лика любила ночной парк.

Во-первых, там было мало людей.

Во-вторых, если люди и встречались, они обычно были заняты своими проблемами и не спрашивали, почему она бежит так, будто опоздала на собственную коронацию.

В-третьих, дорожки парка имели удобный круговой маршрут. Ровно восемьсот метров. Пять кругов — четыре километра. Плюс дорога от дома и обратно. Идеально.

Идеально — любимое слово Лики.

Она сделала первый круг. Потом второй. На третьем её дыхание стало еще ровнее, мысли — чище, а образ Клариссы в голове начал терять четкость. Уже не бывшая жена, а просто женщина с собачками. Уже не соперница, а объект логистического интереса: как один человек может управлять тремя поводками, шарфом, сумкой и манипуляцией одновременно?

Лика ускорилась.

— Не думать, — сказала она себе. — Бежать.

На четвертом круге она заметила странный звук.

Сначала — металлический лязг.

Потом — приглушенное мужское ругательство.

Потом — еще один лязг, уже более трагичный.

Лика сбавила темп.

В нормальной ситуации она бы пробежала мимо. В конце концов, городские ночные звуки могут принадлежать чему угодно: мусорному контейнеру, коту, ветке, человеку, который решил собрать шкаф на лавочке. Но этот звук был слишком знаком: смесь раздражения, упрямства и катастрофы.

И очень похожий голос произнес:

— Да чтоб тебя перекосило в экзистенциальную петлю…

Лика остановилась.

Сердце, которое только что работало в спортивном режиме, внезапно решило включить режим «сюрприз».