Пленница Его величества - Анастасия Миллюр

— Нет, — отрезал Император, даже не дав магу договорить.

В комнате на мгновение повисла тишина, в которой я невольно затаила дыхание.

Слова Императора прозвучали так резко, что внутренне я отпрянула, словно он ударил не мага, а меня. Но вместе с этим — странное, необъяснимое чувство, будто он встал между мной и чем-то страшным. И это смешение страха и благодарности сбило меня с толку.

Маг недовольно поджал губы и снова провёл пальцами по запястью. Было видно, как он борется с собой, но не может не высказаться:

— Я бы не стал торопиться, — произнёс он, сдерживая раздражение. — Удаление — это крайняя мера. Да, оно даёт гарантию. Но уничтожение следа души — это не просто очищение, это насилие. Есть другие пути. Мягче. Безопаснее для неё.

— О каких путях идёт речь? — я обернулась к магу, игнорируя холодную тень во взгляде Императора. — Ты ведь хотел сказать что-то ещё?

Маг напрягся, словно ждал, что его снова перебьют, но, увидев, что Император молчит, всё же заговорил:

— Есть способы слить остатки душ, не разрушая личность. Мягкие техники. Иногда это даже позволяет усилить носителя, если воля стабильна.

Я перевела взгляд на Императора:

— Разве не стоит рассмотреть этот вариант?

— Не обсуждай со мной то, что я уже решил.

Слова были сказаны просто и твёрдо — как приказ, не подлежащий обсуждению. В них не было ни колебания, ни объяснений. Он закрыл тему, не моргнув. И всё же… что-то в его голосе было. Едва уловимое напряжение, будто он пытался не выдать эмоции. Я не знала, что именно он прятал — тревогу, гнев или страх. Но знала: он не так равнодушен, как хотел казаться.

Я опустила глаза, чтобы не выдать ни удивления, ни вспышки чего-то тёплого, неловкого, что поднялось внутри. Разговор был окончен, но напряжение осталось — густое, липкое, как предгрозовая тишина. Я кивнула, приняв его волю как факт, но внутри что-то уже начало искать способ обойти его запрет.

— Я не буду спорить. Но прошу об ответной услуге, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хоть внутри всё сжималось.

Он не ответил, но я почувствовала, как напряжение в нём изменилось. Почти незаметно, но я уловила: он насторожился. Будто ожидал от меня чего-то другого. Или боялся — чего именно, я пока не понимала.

Я могла бы промолчать. Принять решение, как приговор. Но тогда я перестану быть собой. Если я и была в этом мире чужой — значит, придётся быть дерзкой. Иначе он раздавит меня своей волей, даже не дотронувшись.

Император повернулся ко мне вполоборота.

— Я не торгуюсь, — сказал он, но в следующую секунду его взгляд скользнул чуть ниже — на мои губы.

Это движение было почти незаметным, но я уловила его. Неожиданное, мимолётное, и оттого ещё более заряженное. Он тут же вернул себе контроль, как будто ничего не произошло, но я знала — он видел. И хотел.

Моё тело отреагировало быстрее, чем мысли. Где-то в животе скрутило, дыхание сбилось на полудох, и в горле поселилась опасная сухость. Мне вдруг по-настоящему захотелось, чтобы он подошёл ближе. Я не шелохнулась — только сжала пальцы в кулак под длинным рукавом, не позволяя себе выдать ни единой эмоции. Это стоило мне усилий.

— Тогда считайте это просьбой, — я выдержала его взгляд, но в голосе всё же дрогнула тень чего-то личного. — Мне нужно вернуться туда, откуда всё началось. В аукционный дом. Я должна увидеть, что осталось. Или кого.

На мгновение в его глазах мелькнуло что-то настороженное, но он кивнул.

— Подготовьте выезд, — сказал он, всё ещё не сводя с меня взгляда. — И проследите… чтобы вернулась та, что вошла.

Я вышла из кабинета Императора, ощущая его взгляд на себе даже сквозь закрытую дверь. Воздух казался плотным, как будто между нами осталась не только не сказанная фраза — но и не сделанное действие. Я чувствовала, как его решение — жёсткое, окончательное — продолжает давить на грудь. Но в этом давлении была и защита. Я не знала, от чего именно он пытается меня оградить. Но знала — он неравнодушен.

Карета была роскошной, но без опознавательных знаков. Мягкая обивка из синего бархата, особые магические стекла, которые не позволяли увидеть, что находилось за ними. Ни герба, ни эмблемы — только сопровождающая стража давала понять, что внутри — кто-то важный.

Я сидела молча, глядя в окно. Мне было хорошо видно толпившихся зевак, пытавшихся разглядеть, кто ехал в карете. А вот у них меня высмотреть не получилось. Кто это? Кого везут?

Откинувшись на спинку, я прикрыла глаза вслушиваясь в разговор стражи за пределами кареты.

— Странно всё это, — пробормотал один из стражников. — Чтобы из гарема — и в аукционный дом?

— И в такой карете, — хмыкнул второй. — Как будто не наложницу везём, а надзирателя.

— А мне кажется… я её где-то уже видел, — задумчиво сказал первый.

Я зацепилась за эту фразу. Где он мог меня видеть? До аукциона? Уже после? Или… он видел не меня, а ту, в чьём теле я теперь жила? Мысли закрутились, но стражники уже обсуждали вчерашнюю попойку в пабе, не подозревая, что обронили нечто важное.

Карета неслась по дороге, приближая меня к аукционному дому. Я до сих пор помнила духоту зала, запахи, взгляды, то, как испуганно дрожала служанка, посланная меня убить. Он использовал её. Как Далилу и Алайю. И, как я теперь понимала, пытался использовать и меня — или скорее ту, что жила в этом теле до меня.

Мне нужны были ответы. Я ехала туда, чтобы восстановить контроль. Вернуть себе ощущение реальности. Потому что пока я не пойму, где всё началось — не смогу понять, как это остановить.

Я должна увидеть всё заново, но уже другими глазами. Внимательнее. Холоднее. Понять, что именно я тогда упустила. Потому что именно там началось то, что теперь тянется за мной как след. А значит, и ответы могли быть именно там.

Когда карета остановилась, я взглянула на непримечательнее снаружи здание. Управляющий уже стоял у дверей, встречая гостей с той самой вежливой, выученной улыбкой, которая ничего не говорила. Но когда он увидел, кто выходит из кареты — женщина в закрытой тёмной одежде и с ошейником на шее, — на его лице что-то дрогнуло. Смешался. И сразу опустил глаза. Стало ясно: он узнал меня и не ожидал увидеть.

— Госпожа, — проговорил он, низко