Злой дьявол - Сиенна Кросс

Я обрабатываю его дрожащими руками и стараюсь не плакать, потому что плакать — значит признать, что я могу его потерять. Он смотрит на меня все это время, молчаливый, слишком тихий и слишком напряженный.

Когда я целую порез, будто удачу можно выторговать, его челюсть дергается, и он закрывает глаза, словно ему больно.

— Я в порядке, — повторяет он, но это звучит так, будто он пытается убедить себя.

Когда я заканчиваю, я забираюсь обратно в кровать и притягиваю его к себе, заставляя его руку лечь на мой живот. Он позволяет. Какое-то время я думаю, что мы в порядке.

Затем я снова просыпаюсь на рассвете.

Маттео у окна, сидит на краю стула, будто боится, что кровать поглотит его. Море снаружи серебристое, солнце едва встало.

Его плечи напряжены, взгляд устремлен в никуда. Словно он прислушивается к шагам, которых нет.

— Эй. — Мой голос мягок. Я соскальзываю на край кровати и тянусь к нему, касаясь его руки.

Он снова вздрагивает. Затем поворачивает ко мне лицо, и я словно смотрю на незнакомца в его обличье. Его глаза слишком темные. Его рот слишком жесткий.

— О чем ты думаешь? — шепчу я, и мои пальцы скользят вверх по его предплечью к запястью, туда, где его пульс бешено колотится, будто убегает от чего-то.

Он смотрит на меня так, будто слова — это ловушка. Затем отводит взгляд.

— Я не могу, — бормочет он.

Сначала я даже не осознаю. Это слишком расплывчато. Слишком абсурдно.

— Что? — Я сажусь, простыня соскальзывает с груди. — Ты не можешь что?

Его кадык двигается. Он сглатывает, и я вижу, как работают мышцы, будто он что-то проглатывает насильно.

— Я не готов быть отцом.

Слова бьют прямо в сердце, будто их сказали в другой комнате, в другой истории.

Я моргаю, глядя на него. Потом смеюсь один раз, задыхаясь и резко, потому что мой мозг отказывается верить ему.

— Ты просто напуган, — шепчу я. — Все в порядке. Мы оба напуганы. Нам не нужно решать все прямо сейчас.

Он качает головой. Не в отчаянии. Окончательно.

— Я не решаю. — Его голос ровный. — Я говорю тебе, что не могу этого сделать.

Моя кожа холодеет, весь воздух уходит из легких.

— Не можешь, — хрипло выдыхаю я, пробуя слова на вкус. — Или не хочешь?

Его глаза вспыхивают, и в них есть что-то, похожее на жалость. Будто я уже та, кого бросили.

— И то, и другое.

Комната наклоняется. Я прижимаю ладонь к груди, глупый рефлекс, словно могу физически удержать сердце, не давая ему разбиться.

— Есть кто-то другой? — Вопрос вырывается из меня, потому что должно быть в этом проблема. Должно быть что-то.

— Нет. — Он даже не колеблется. — Это я, Кэт. Это... моя жизнь.

— Какая жизнь? — Мой смех ломается пополам. Я сажусь прямее, ярость нахлынывает, потому что это единственное, что удерживает меня от распада. — Ты работаешь на пристани и воруешь лимоны у старушек. Ты чинишь скутеры, варишь кофе, флиртуешь с туристами и говоришь о том, что однажды вернешься на Манхэттен. Какая жизнь слишком велика для этого?

Я хватаю его руку и прижимаю к своему животу достаточно сильно, чтобы он резко вдохнул. Я хочу, чтобы он почувствовал правду, которую пытается бросить.

— Для нас? — Мой голос ломается на этом слове, как стекло.

Он замирает. Его пальцы инстинктивно сжимаются, защитно, будто его тело все еще знает то, что его рот отрицает. Секунду мне кажется, что я его поймала. Затем он вырывает руку, будто обжегся.

— Прости, — шепчет он.

Я смотрю на него. Просто смотрю на синяк, распускающийся на его ребрах, который я обрабатывала несколько часов назад. Потом смотрю на его руки, разбитые и ободранные. Что-то случилось. Что-то, о чем он мне не скажет. И теперь он прячется за этой трусливой фразой.

— Ты просил меня доверять тебе... Ты сказал, мы разберемся.

— Я ошибался.

Ошибался. Словно я была неверной догадкой. Словно наш ребенок — это ошибка на странице, которую он может вычеркнуть.

Мое горло горит. Я киваю один раз, потому что кивать легче, чем кричать. Я выскальзываю из кровати и одеваюсь, руки трясутся так сильно, что я едва могу надеть сандалии. Мои ключи лежат на столе. Я хватаю их, скорее, чтобы занять руки, а не для того, чтобы уйти. Я даже не знаю, куда бы я пошла.

Я поворачиваюсь, и он смотрит на меня так, будто уже не заслуживает права смотреть.

— Скажи это, — требую я, голос повышается. — Скажи, что бы это, черт возьми, ни было. Потому что ты не можешь просто... просто обрушить это на меня и смотреть на океан, будто это он разбивает мне сердце.

Он не двигается. Не объясняет. Не борется за меня. Он просто стоит там с таким раненым выражением, будто он жертва.

И что-то во мне взрывается.

— Ты издеваешься надо мной? — выдавливаю я. — Ты приходишь сюда прошлой ночью весь в крови, позволяешь мне залатать тебя, позволяешь мне целовать тебя, будто я могу это исправить, а потом просыпаешься и решаешь, что с тебя хватит?

Его челюсть сжимается. Все еще никаких объяснений. Все еще никакой правды.

Мои глаза щиплет. Я сильно моргаю, злясь на себя за то, что вообще могу заплакать перед ним.

— Когда уйдешь, — шиплю я, и я слышу, как мой голос становится острым и злобным, как лезвие, — не возвращайся.

Он снова вздрагивает. Хорошо.

— Не смей возвращаться, Маттео.

Он делает шаг ко мне, и на одну глупую секунду мое тело тянется к нему, инстинктивно, отчаянно и предательски.

Затем он делает то, от чего мне хочется сжечь весь остров дотла. Он целует меня в макушку. Мягкий, нежный поцелуй. Прощальный поцелуй.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам. Я не толкаю его, потому что боюсь, что если прикоснусь к нему, то начну умолять. А я не буду умолять.

Он проходит мимо меня, и я чувствую его запах, знакомую смесь солнца, соли и кофе. Меня тошнит от этого.

Я разворачиваюсь к нему, не в силах сдержать себя.

— И это все? — Мой голос ломается. — Это все, что ты можешь сказать? Я не могу? Прости? После всего, что ты говорил?

Он замирает у двери, но не оборачивается.

Он не смотрит на мой живот.

— Я делаю то, что должен.

И затем он уходит. Щелчок двери — самый громкий звук, который я когда-либо слышала. Мгновение я просто стою, ключи сжаты в кулаке так сильно, что металл впивается в кожу.

Мой разум мечется, пытаясь