Злой дьявол - Сиенна Кросс

Это из-за ребенка?

Из-за меня?

Это не важно. Чем бы это ни было, он все равно решил уйти от меня. От нас.

Одноразовый телефон вибрирует, как шершень, в впадине дивана, вырывая меня из темных мыслей о прошлом. Я позволяю ему жужжать. Потом жужжать снова и снова. Номер Папы вспыхивает на треснувшем экране, каждый раз посылая новую волну вины в грудь. Но я не отвечаю.

Потому что я уже знаю, что он скажет.

А воспоминания слишком свежи, слишком реальны сейчас. Я делаю глубокий вдох и заталкиваю их обратно. Сильно.

Еще один пропущенный звонок.

Я точно знаю, почему папа звонит. Он спросит, почему я тяну время. Он скажет, что я опозорила его. Он скажет мне то, что скажет любой другой в нашем деле, если я не потороплюсь: колебание — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Что если я не закончу это, кто-то другой закончит за меня. Он назовет Донала своим преемником с той отрывистой окончательностью, от которой волосы на затылке встают дыбом.

Я расхаживаю по крошечной гостиной, как зверь на короткой цепи, ботинки шаркают по полу. Дешевые шторы не заглушают город: гудок такси где-то вдалеке, лай собаки. Весь город громкий и живой, а я — чужак в собственной тишине. Я падаю на диван, чтобы заставить себя прекратить это бесконечное кружение, но мои руки вместо этого теребят край подлокотника. Мой большой палец машинально гладит контур медальона на груди.

Телефон продолжает звонить. Я позволяю ему. Я позволяю, потому что если я отвечу, я услышу Папу, и как только его слова польются, я стану еще одной нитью, натянутой слишком туго, пока не лопну. Если я отвечу, я солгу. Если я отвечу, я скажу то, что он хочет: Я близко. Я все закончу. Не волнуйся. И ложь проживет еще час, а потом последует следующий звонок, и все начнется заново.

Я снова встаю, потому что просто не могу усидеть на месте, и прижимаюсь лбом к прохладному стеклу окна, позволяя городскому гулу размыть панику до чего-то управляемого. Я должна составлять план. Я должна расставлять прицелы и пути отхода, просчитывать углы. Вместо этого я думаю о лице Маттео, когда сломалась лестница, о том, как он ударился об асфальт, такой живой и хрупкий. И я чувствую вкус соленой воды, и на мгновение мне снова восемнадцать, стою на пристани, а не убийца с приказом над моим именем. Больше чем приказ, это мой долг как невесты Имона. Я должна хотеть мести... Но я ничего не чувствую. Эта директива от Куинлана — просто очередная клетка.

Непрекращающееся жужжание наконец прекращается. Я выдыхаю воздух, который, как оказалось, задерживала. И на минуту я снова могу дышать.

Затем щелкает замок входной двери, и тяжелый металл распахивается. Шон врывается внутрь, прежде чем я успеваю пройти половину пути к входу. Он двигается так, будто владеет воздухом в комнате, куртка перекинута через одну руку, а другая крепко сжимает телефон. Его ухмылка головореза исчезла, сменившись чем-то тонким и целеустремленным. Он бросает телефон передо мной, как оружие.

— Это он, — рявкает Шон. Ни приветствия, ни светской беседы. — Ответь.

На вдохе я обдумываю, не швырнуть ли телефон через всю комнату. Рука, которая хочет это сделать, дергается. Вместо этого я сжимаю пальцы вокруг трубки и подношу ее к уху. Голос Папы раздается еще до того, как я нажимаю принять, как река в половодье.

— Где тебя черти носят? — выплевывает он. Ни привета. Ни мягкости. Только гром.

Я сжимаю челюсть.

— Здесь.

— Неделя. Гребаная неделя, Катриона. Мы дали тебе неделю, а ты устроила бардак. Ты болтаешься по Манхэттену, как какая-то туристка. Тебя видели, и люди говорят. — Слова сыплются, как камни. Он не удосуживается понизить голос из-за Шона, который стоит, скрестив руки, молчаливый и невозмутимый. — Что ты там делаешь?

— Наблюдаю, — огрызаюсь я в ответ.

Наблюдение — не вся правда, но и не полная ложь. Правда в том, что я видела, как он упал, и не нажала на курок. Правда в том, что воспоминания ворвались обратно в мою грудь и заморозили меня на месте. Правда в том, что я не та бесчувственная машина, которую, как они думали, они построили.

— Папа, — шепчу я. Мой голос — ниточка. — У меня был шанс…

— У тебя был шанс, и ты замерла. — Обрушивается молот. — Ты замерла, и теперь Тирнан дышит мне в спину, а Куинланы жаждут крови. Они думают, что мы позволили Маттео уйти безнаказанно. Они думают, что мы слабы. Ты понимаешь, что это делает? С семьей? С нашим именем?

Челюсть Шона дергается. Я вижу, что он не из тех, кто позволяет семейным делам сходить с рук. Его глаза вспыхивают нетерпением и расчетом. Он прислоняется к окну и смотрит на меня, как на головоломку, которую пытается разгадать, прежде чем Тирнан получит все части.

— Донал говорит, что поедет сам, — продолжает папа. — Его сумки уже собраны и готовы. Но ты дала обещание Куинлану. Он был твоим женихом, черт возьми. Не заставляй меня посылать твоего брата, девочка. Убей Маттео Росси за двадцать четыре часа, или твой брат закончит дело, и это принесет позор печально известному Ангелу Смерти и всей нашей семье.

Имя моего брата бьет в грудь, как кулак. Донал с винтовкой в руках, с холодными глазами, которые никогда не моргают. Мой брат, который не стал бы колебаться ни на секунду дольше необходимого. Он пустит пулю в череп Маттео, не моргнув глазом, и заберет с собой каждую частичку меня.

Мое горло сжимается от всех слов, которые я не могу сказать. Двадцать четыре часа. Это не крайний срок. Это ловушка. Это обратный отсчет, который начинается в ту секунду, как мой отец кладет трубку.

Квартира плывет, моя рука дрожит.

— Папа... — Я пытаюсь надавить. Умолять. Объяснить.

Слышен статический шорох, когда кто-то говорит на другом конце... Тирнан? Рык Папы заглушает его, но я слышу кровь в его словах. Это больше, чем я. Больше, чем месть. Больше, чем какая бы то ни было личная война, которую я, как мне казалось, вела.

— Все кончено. — Он обрывает меня, краткий, как лезвие. — Я не хочу слышать твой голос, пока дело не будет сделано.

Щелчок.

Линия замолкает. Квартира внезапно кажется слишком большой, а воздух давит на легкие. Двадцать четыре часа. Донал. Угрозы Тирнана, как тень у двери. Вес медальона на шее внезапно кажется наковальней.