Папа в подарок, или Шанс на новую жизнь - Алекса Гранд

А я не могу выдавить из себя ни единого слова, так сильно залип на картинке, оказавшейся куда ярче фантазий.

Без мешковатых свитеров, без этой ее дурацкой куртки Ника легко даст фору любой самой востребованной модели. Черная атласная ткань облизывает изящные изгибы ее тела, подчеркивает достоинства, которые были спрятаны под нелепыми балахонами, и вместе с тем не показывает ничего лишнего.

Ни рюшей, ни кружев, ни россыпи страз, от которых размывается фокус. Лаконичный верх. Голые плечи. Острые ключицы. Стройная талия.

Туше.

— Оно идеальное. И ты идеальная, — выдаю странным осипшим голосом и гулко сглатываю, но ком в горле никуда не исчезает.

— Спасибо, — шепчет Вероника, краснея, а я никак не могу отлепить взгляд от ее длинной шеи и чертовой ямочки между ключицами.

— Все остальное тоже подошло?

— Да.

— Значит, берем все.

— Гордей!

— Жду тебя около кассы.

Хмыкнув, я пресекаю Никины возражения, усилием воли толкаю свое окаменевшее туловище и попросту сбегаю подальше от примерочных. Потому что чем дольше я смотрю на Солнцеву в новом образе, тем опаснее становятся мои рассуждения.

А в нашей с ней ситуации это недопустимо. Нам скоро работать бок о бок, и левые движения только все осложнят.

Уговариваю себя, что не то что трогать Веронику, косо смотреть в ее сторону — табу. Потому что я несвободен, потому что ее брак трещит по швам, а она не заслужила ни новой порции боли, ни очередного предательства. Но все равно вторгаюсь в ее личное пространство.

Дотрагиваюсь до теплых тоненьких пальцев, чтобы забрать пакеты и положить их на стойку. Выразительно сжимаю ее ладонь, когда она пытается достать из сумочки кошелек. И в довершение ловлю Нику за талию, когда мчащийся мимо с ворохом одежды консультант случайно ее толкает.

— Гордей, это капец какой-то! Я чувствую себя содержанкой, — ойкнув, частит Солнцева, а я борюсь с желанием щелкнуть ее по носу.

— Ты обещала расслабиться и получать удовольствие от шоппинга. Помнишь?

— Ну правда! Как Вивьен в исполнении Джулии Робертс в «Красотке». Мама бы пришла в ужас, если бы узнала.

Качает головой Ника и снова пунцовеет. Мои руки по-прежнему покоятся у нее на талии. Расстояние между нами вряд ли больше пяти сантиметров. И, как назло, именно в такой позе нас и застает одна из Диляриных подруг.

— Гордей⁈

Раздается удивленное за спиной, а я не спешу ни поворачиваться, ни, тем более, отшатываться от Вероники.

— Гордей! Какими судьбами?

Несмотря на мое явное желание ее не замечать, Анжела, бывшая Дилина одногруппница и ее нынешняя верная жилетка, обходит нас с Никой кругом и выгибает брови домиком.

Пристально, на грани приличий, изучает мою спутницу, как будто старается запечатлеть каждую самую незначительную деталь, и чересчур бодро спрашивает.

— Познакомишь?

— Ник, это приятельница Диляры — Анжелика. Они учились на одном курсе и вместе пересдавали политологию. Пять раз. Анжел, это Ника. Можно сказать, подруга моего детства.

Заталкиваю глубже неудовольствие и все-таки представляю девушек друг другу, после чего бросаю Кравцовой короткое.

— Мы спешим.

Не вижу пользы в продолжении этого глупого разговора, поэтому торопливо расплачиваюсь, перехватываю пакеты с одеждой и широким шагом направляюсь к выходу.

Понимаю, что со стороны мой визит в магазин с Никой выглядит, как попытка приодеть любовницу, но не считаю нужным что-то прояснять на месте. Анжелика обязательно позвонит Диле и все ей передаст, возможно, изрядно приукрасив действительность.

Плевать.

Ухмыляюсь, прикидывая размер грядущего скандала, и внезапно напарываюсь на заботливое.

— У тебя будут проблемы из-за меня?

Солнцева косится на меня из-под полуопущенных ресниц и нервно кусает губы. По-настоящему переживает за мое ментальное благополучие, и это, блин, трогает. Продирает до самых костей и заставляет переложить пакеты в одну руку и обнять ее другой.

— Не будут. Не парься. Мы вообще-то еще не все здесь скупили.

— Гордей!

Противится Ника, но я все равно настаиваю на том, чтобы дополнить имеющийся комплект черными замшевыми ботфортами на высокой подошве, стильными черными туфлями на высоком каблуке, сумочкой в тон пальто и широким песочным палантином.

— Я бы настоял на ритуальном сожжении твоего пуховика. Но согласен и на то, чтобы выбросить его прямо здесь.

Подмигиваю Веронике, указывая на урну в паре метрах от нас, и замечаю, как она хихикает. Робкая улыбка подсвечивает ее лицо каким-то особенным светом и вынуждает залипать на миловидных чертах.

Вот вроде бы нет в ней ничего сверхъестественного. Обычный нос, аккуратный рот, симметричный подбородок. Разве что глаза — бездонные озера. Но все равно залипаешь на ней капитально и не можешь оторваться, словно любуешься творением Да Винчи — Джокондой.

— А теперь обмывать начало твоей новой жизни.

Я отмираю только тогда, когда Ника послушно снимает с себя куртку, старательно трамбует ее в мусорку и отправляет следом за ней шапку. Наверное, и сама осознает, что готова избавиться от этих своих балахонов, и от серых будней, превратившихся в день сурка, и бог весть чего еще.

— Я все-таки за рулем, поэтому ограничусь кофе. А ты можешь заказывать, что угодно, — произношу, выдвигая для Вероники стул, в одной из моих излюбленных кофеен, и ненароком задеваю ладонью ее талию.

А, может, просто хочу ее касаться…

К счастью, Ника не обращает внимания на мои странные маневры, раскрывает меню и после недолгих раздумий делает выбор.

— Я тоже буду ореховый раф.

— И, дай угадаю… Вишневый пирог?

— Вишневый пирог.

Без лишних ужимок соглашается Солнцева, а я ловлю себя на мысли, что мне нравится быть в курсе ее предпочтений и привычек. Я знаю, что она любит гранатовый сок и хорошо прожаренный стейк. Что ненавидит вареный лук и манку с комочками. Что чешет нос кончиком ручки, когда задумывается, и частенько оставляет на коже синие разводы от пасты. Что поджимает пальцы ног, когда испытывает эйфорию. И что боится спать одной, если смотрит на ночь какой-нибудь ужастик.

— А ты будешь штрудель. Нет, брауни!

Восклицает Вероника, и я осознаю, что это работает в обе стороны. Пусть мы не общались долгое время, но мои вкусы если и изменились, то незначительно. И она осведомлена о них, как никто другой.

— Ага.

Подтвердив ее предположение кивком, я озвучиваю заказ подошедшей официантке и снова тону в Никиных небесно-голубых омутах. Они завораживают своим блеском, утаскивают на глубину и не отпускают.

По крайней мере, мне кажется, что я могу искать ответы на мучающие меня вопросы вечно в этой синеве и игнорировать и материализующиеся,