Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

— Вы хотите сказать, что Андрей Соболев пользовался вашими идеями? — уточнила журналистка с красной помадой.

Я вдохнула. В голове мелькнули ночи у швейной машины, эскизы, которые «не подойдут для Дома, но ты сошьёшь подружке, да?», его фраза: «Любимая, ты же не против, если мы поставим твою идею, но без твоей подписи?»

— Я хочу сказать, — медленно начала я, — что за очень многими успешными мужчинами в креативных индустриях стоят женщины, чьи имена не попали ни в один пресс-релиз. Жёны, любовницы, «домашние дизайнеры», «кустари», как нас там только не называют. — Я посмотрела в камеры. — Я была одной из них. Десять лет.

За моей спиной я кожей ощущала присутствие Гордеева. Как тень. Как стену.

— «Свобода» — это не про месть. И не про войну брендов, — продолжила я. — Это про то, что я больше не согласна быть чьей-то безымянной музой. Я — автор. И впервые ставлю свою подпись под тем, что делаю.

— Но ваш бывший муж сегодня показывает платье, очень похожее по крою на один из ваших старых эскизов, — влез какой-то особенно ретивый парень в толстых очках. — В интернете уже сравнивают. Как вы это прокомментируете?

Вот оно. Удар под дых. Прямо куда надо.

Я улыбнулась — медленно.

— Я никогда не боялась сравнений, — сказала я. — Наоборот, они расставляют всё по местам. У меня есть архив. На бумаге. И на видео. Дата, время, подписи. И если кому-то правда интересно, откуда растут ноги у того кроя… — я достала из внутреннего кармана телефона, открыла сохранённый ролик, который Тая прислала мне минуту назад, — я с удовольствием это покажу.

На экране — я, заметно младше, с животом, в застиранной футболке, примеряю на Андрея кусок ещё не сшитого платья. Он смеётся, вертится перед зеркалом, говорит в камеру: «Если ты это кому-то покажешь, Громова, я тебя убью. Это слишком хорошо. Это только наше».

Дата — десять лет назад.

— Иногда прошлое само говорит, — сказала я тихо, поворачивая экран к ближайшей камере. — Но, честно? — я снова подняла взгляд на зал. — Мне гораздо интереснее говорить о будущем. Не о том, кто у кого что украл. А о том, что я собираюсь создавать дальше. Уже под своим именем.

Я почувствовала, как напряжение в зале сменилось на что-то другое. Любопытство. Уважение. Жажду драмы, конечно — но уже не такой дешёвой.

— Как бы вы одним словом охарактеризовали ваш сегодняшний показ? — последовал вопрос.

Я подумала секунду.

— Честный, — ответила я. — Это самое страшное и самое прекрасное, что можно себе позволить в этой индустрии.

* * *

Когда поток вопросов иссяк, Лена буквально выдернула меня из круга микрофонов.

— Браво, — прошипела она. — Без истерик, без слюней, но при этом с зубами. Я горжусь тобой, Громова. И ненавижу. Потому что теперь мне работать в три раза больше.

— Ты же этого хотела, — выдохнула я, чувствуя, как внутри снова накатывает усталость.

— Я хотела хайпа, — честно ответила она. — А ты, зараза, принесла ещё и смысл. Теперь придётся соответствовать.

Она оттолкнула кого-то плечом и исчезла в толпе.

Я стояла в полутёмном коридоре, прислонившись затылком к прохладной стене, и впервые за весь день позволила себе просто… быть. Без слов, без планов, без страха.

— Громова, — раздался рядом голос, уже почти знакомый. — Ты только что публично объявила войну не только бывшему мужу, но и половине патриархальной индустрии. Поздравляю. Теперь назад дороги нет.

— А я и не планировала назад, — ответила я, поворачиваясь к нему.

Гордеев стоял, чуть склонив голову набок. В глазах — то самое: не просто интерес. Оценка равного.

— Как вы? — спросил он.

Я прислушалась к себе. Сердце всё ещё колотилось часто, но не срывалось в штопор. Руки дрожали меньше.

— Жива, — сказала я. — И, кажется, впервые за много лет — настоящая.

Он усмехнулся.

— Привыкайте, — сказал он. — Это затягивает.

И протянул руку — не так, как мужчина женщине, а как партнёр партнёру. На этот раз я вложила свою ладонь в его спокойно, без внутренней истерики.

Его пальцы сжали мои. Крепко. Ровно настолько, чтобы я почувствовала: это не «утешить», не «поддержать». Это: «мы в этом замесе вместе».

Я кивнула.

— Пошли обратно, — сказала я. — У нас впереди ещё инвесторы, дети, родители и Лена в состоянии экстаза. Нам обоим придётся пережить этот вечер.

— Нам? — приподнял бровь он.

— А вы думали, я вас отпущу? — я улыбнулась. — Вы сами говорили: вы в меня вложились.

— Чёрт, — хмыкнул он. — Вот что бывает, когда даёшь волчице свободу.

— Она возвращается за тобой, — ответила я.

И, не отпуская его руки, шагнула обратно в оглушающий, липкий, прекрасный хаос своего первого по-настоящему собственного успеха.

Где-то внутри — очень глубоко — всё ещё сидел страх. Но поверх страха уже нарастал другой слой.

Вкус.

Вкус власти над собственной жизнью.

И — возможно — вкус чего-то ещё.

Того самого «нас», от которого у него дёргался глаз.

Но это будет потом.

А сегодня у меня был первый показ. И я — не умерла от страха.

Я научилась дышать рядом с мужчиной, который сам боится чувствовать.

И это, пожалуй, была моя самая большая победа за вечер.

Глава 9. Крот в гнезде, или Как доверие трещит по швам

Утро после показа началось не с шампанского и поздравлений.

Утро началось с тошноты.

1. Голова, как после трёх бутылок, и ни грамма алкоголя

Я проснулась с ощущением, будто кто-то всю ночь носил меня по лестнице на шее, а потом ещё сверху проехал катком.

В висках стучало, мышцы ныли, горло саднило — и это при том, что я выпила всего один бокал шампанского после шоу. Даже не допила.

Ванная, холодная вода, щётка, паста. В зеркале — не модель с обложки после триумфа, а женщина с красными глазами, чуть опухшим лицом и лёгким синяком под глазом.

Откуда?

Вчера, когда меня втащили в гримёрку, я влупилась скулой о дверной косяк. Тогда адреналин зашумел так, что я даже не поняла. Сейчас — результат.

— Красота, — пробормотала я, рассматривая себя. — Королева подиума и синяк в комплекте.

Я коснулась фиолетовой полоски под глазом. Кожа там была тёплой, чувствительной. Внутри — странное ощущение: смесь стыда и удовольствия. Как будто это было не «я стукнулась», а «я выжила».

Из кухни донёсся звук: чашки, ложки, тоненький голос Таи, смешанный с грохотом Макара.

Я вышла.

Тая жарила оладьи. На ней была та самая чёрная худи, в которой она вчера рулила за кулисами, раздавая поручения взрослым