Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

Она всхлипнула.

— Я уволюсь, — торопливо сказала. — Я… не достойна здесь работать. Простите, пожалуйста…

— Сядь, — резко сказал Гордеев. Голосом, не терпящим возражений.

Она замерла на полпути.

— Вы… не будете меня увольнять? — шёпотом.

Он посмотрел на неё долго.

— Пока нет, — ответил. — Потому что у меня нет времени искать нового SMMщика посреди медийной войны, — сухо пояснил. — Но, Катя, с этого момента: любая ваша реплика вне этого офиса о внутренней кухне — согласуется со мной или Леной. Любой «невинный разговор» — повод для увольнения. Это понятно?

Она быстро-быстро закивала.

— И ещё, — добавил он. — Ты сегодня до вечера делаешь одну вещь: мониторишь все упоминания бренда и мои цитаты. Если где-то ещё всплывёт что-то подобное — ты первая скажешь нам. Понятно?

— Да, — прошептала она.

Он перевёл взгляд на остальных:

— И так — для всех. Мир вокруг нас сейчас — не друзья. Каждый лишний звук — оружие. Если кому-то хочется поболтать — звоните маме. У неё хотя бы нет телеграм-канала.

На этом, казалось бы, тему можно было закрыть. Мы знали источник утечки, мы дали ему срок «условного приговора». Но внутри у меня всё равно сидело мерзкое чувство.

Не к Кате. К себе.

Я привела их всех сюда. Это всё — моя «Свобода». Моя зона ответственности. И каждое слабое звено — тоже.

После летучки все разошлись. Я задержалась.

3. Разговор вдвоём: где больно по-настоящему

Гордеев стоял у окна, опираясь ладонями о подоконник. Вид на реку, на крошечные фигурки людей внизу.

— Вы злитесь? — спросила я, подходя ближе. — Или это ваша обычная кондиция?

— Я всегда зол, — честно ответил он. — Просто иногда это имеет конкретный адрес.

— Сегодня адрес — «Катя с синими волосами»? — уточнила я.

Он усмехнулся, но без радости.

— Сегодня адрес — система, — сказал он. — В которой люди думают, что слова ничего не значат. Что можно вкидывать любую грязь и потом прятать руки: «это не я, это инсайд».

Он отвернулся от окна и посмотрел на меня.

— На неё я злюсь меньше всего, — добавил. — Она просто дура. Дурость лечится. А вот цинизм — нет.

Я опустила взгляд на его руки — на суставы, чуть побелевшие от того, как он вжимал пальцы в подоконник.

— Вы… — решилась спросить, — часто сталкиваетесь с такой… подставой?

— Постоянно, — сказал он. — Я же пишу про моду. Самая токсичная среда снаружи киноиндустрии. — Он криво улыбнулся. — Но меня это мало волнует. Я взрослый мужик, у меня броня. Меня раздражает, когда под удар попадают те, кого я… — он запнулся, — ещё не успел научить защищаться.

Например, ты. Повисло в воздухе, но он этого не произнёс.

— Я вообще-то десять лет прожила с человеком, который всем продавал, что созданные мной вещи — его, — напомнила я. — У меня уже есть шрамы.

— У тебя есть шрамы, — согласился он, неожиданно перейдя на «ты». — Но нет привычки работать под шквальным огнём. И… — он чуть склонил голову, изучая моё лицо, — ты всё ещё слишком веришь людям.

— Я… не думаю, что «слишком», — возразила я. — Если никому не доверять, то можно сразу закрыться в коробке и не высовываться.

— Можно, — кивнул он. — Но тогда не запускают бренды с таким названием, как у твоего.

Я вздохнула.

— Ты хочешь, чтобы я стала циничной, как ты? — спросила. — Смотрела на всех, как на потенциальных предателей?

Он поморщился.

— Нет, — сказал. — Если ты станешь циничной, ты перестанешь делать это так, как вчера. — Он кивнул куда-то в сторону зала. — Тогда ты станешь… как твой бывший. А это — последнее, что нам нужно.

Я оперлась плечом о стену. Тело снова напомнило, что ночью я почти не спала. В мышцах — тяжесть, под кожей — дрожь, как от перенапряжения.

— Тогда что ты хочешь? — спросила я. — Определи уже, а то я запутаюсь: ты хочешь, чтобы я была волчицей, но при этом не кусалась? Доверяла, но никому? Доверяла тебе, но при этом не слишком…?

Он вдруг сделал шаг ко мне. Всего один. Но пространство между нами сократилось до опасной отметки. Я почувствовала, как напряглись мышцы живота.

— Я хочу, чтобы ты жила, — сказал он тихо. — Не существовала, не выживала, не приспосабливалась, а жила. И делала вещи, от которых у этих людей трясутся ручки с перьями. И чтобы ты при этом не растворилась в чьём-то чужом «я о тебе позабочусь».

Он замолчал на секунду. В его глазах мелькнуло что-то совсем голое, незащищённое.

— И да, — добавил он. — Я хочу, чтобы ты доверяла мне. Настолько, насколько ты вообще ещё умеешь. Потому что без этого… — он развёл руками, — это всё не взлетит.

Мне стало физически жарко. Как будто кто-то подвинул солнце ближе к окну.

— Я… пытаюсь, — сказала. — Но, Кирилл, ты сам десять лет изображал машину. Ты сам всех отталкивал. Теперь ты хочешь, чтобы я в один день… — я щёлкнула пальцами, — перескочила через весь свой опыт.

— Я не хочу, чтобы ты перескакивала, — тихо сказал он. — Я хочу, чтобы ты шла. В мою сторону. Не бежала, не прыгала. Просто… шла.

Голос у него дрогнул едва заметно. Если бы я не слушала так жадно, не заметила бы.

Я вдохнула. Выдохнула.

— Я уже иду, — честно ответила. — Ты просто… иногда подстраивай мне свет. Я боюсь темноты.

Он усмехнулся:

— С этим проблем не будет. Я привык освещать чужие дефекты.

— У меня их хватит на всех, — фыркнула я.

Между нами на секунду повисло то самое напряжение, которое мы уже однажды почти перешагнули в той конференц-комнате.

Я видела, как он смотрит на мои губы. Как сжимает зубы, словно физически удерживает себя.

Я тоже видела слишком многое.

Мы оба сделали шаг назад почти синхронно. Как по команде.

— Ладно, — он резко вернулся к деловому тону. — Романтические сопли оставим для сценаристов Netflix. У нас завтра — встреча с поставщиками. И послезавтра — с реальными, а не «условными» инвесторами.

— А сегодня? — спросила я. — Сегодня мы что делаем?

Он вскинул бровь:

— Сегодня ты идёшь домой, ешь что-то более осмысленное, чем кофе и нервы, обнимаешь детей и хотя бы шесть часов спишь. Без этого никакой бренд не выживет. И никакая женщина тоже.

— А ты? — вырвалось у меня.

Он пожал плечами:

— А я почитаю, что обо мне написала толпа «инсайдеров», и выберу, кому из них первым отломать хвост. У каждого свои радости.

Я усмехнулась:

— Ты иногда пугающе убедителен.

— Я знаю, — ответил он. — Поэтому я так редко честен. Иди, Громова. Ты сегодня и так была смелее, чем многие за всю жизнь.

Я развернулась и