Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

Потому что они — либо старые друзья, либо новые враги моего бывшего работодателя. У каждого — своя выгода. Наша задача — сделать так, чтобы их выгода совпала с нашей.

Я смотрела на список. Имена, фамилии, компании. Ни одного знакомого.

— Вы думаете, они согласятся? — спросила я.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но если мы не попробуем — точно нет. — Он встал, подошёл к окну. — Громова, я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Вчера вы выиграли битву. Но война только начинается. И в этой войне не будет красивых выходов на подиум и оваций. В этой войне будут ночи без сна, отказы, унижения, сплетни, предательства. И если вы сейчас сломаетесь — вы проиграете. Не мне, не Андрею, не инвесторам. Себе.

Я сидела, сжимая пальцами подлокотники стула, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не страх — страх уже прошёл. Злость. Холодная, белая, как та сталь в его глазах.

— Вы думаете, я не знаю, что такое война? — спросила я тихо. — Вы думаете, десять лет в браке с человеком, который называл мои мечты «баловством» — это не война? Вы думаете, рожать детей, зная, что муж в это время в Париже с очередной моделью — это не война? Вы думаете, просыпаться каждое утро и чувствовать себя мебелью — это не война?

Я встала. Подошла к нему. Встала так близко, что чувствовала тепло его тела.

— Я прошла эту войну, Гордеев, — сказала я, глядя ему в глаза. — Я выжила. И я не для того выжила, чтобы сломаться из-за каких-то цифр в таблице. — Я взяла его за руку — его тёплую, шершавую руку — и положила себе на грудь, туда, где колотилось сердце. — Чувствуете? Оно бьётся. Оно не остановилось. Оно не остановится.

Он смотрел на меня. В его глазах — что-то тёмное, глубокое, опасное. Пальцы дрогнули на моей груди.

— Громова, — сказал он хрипло. — Вы играете с огнём.

— Я не играю, — ответила я. — Я просто… перестала бояться. Себя. Вас. Этого. — Я убрала его руку, но не отпустила пальцы. — Я не знаю, что между нами происходит. Я не знаю, куда это ведёт. Но я знаю одно: я устала убегать. От чувств. От страха. От жизни. — Я посмотрела ему в глаза. — Я здесь. В этой комнате. С вами. Потому что я выбрала быть здесь. Не потому, что должна. А потому, что хочу.

Он молчал. Долго. Так долго, что я уже начала жалеть о своей смелости.

Потом он сделал шаг ко мне. Ещё один. И ещё. И вот мы стоим так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах.

— Вы… — начал он, но не закончил.

В дверь постучали.

— Кирилл, — голос Лены. — Там Соболев на связи. Говорит, что хочет обсудить «условия перемирия». Я сказала, что ты занят, но он настаивает.

Гордеев замер. Я видела, как он борется с собой — между тем, что хочет сделать (поцеловать меня, прижать к стене, забыть про всё), и тем, что должен (работать, воевать, защищать).

Он выбрал второе.

— Иди, — сказал он, отступая на шаг. — Я разберусь с ним. А вы… — он посмотрел на меня, — идите к себе. Работайте. Рисуйте. Не думайте ни о чём. Просто делайте.

— А вы? — спросила я.

— А я позвоню этому козлу и скажу всё, что о нём думаю, — усмехнулся он. — В профессиональных выражениях. Без мата. Почти.

Я кивнула, развернулась и пошла к выходу.

— Громова, — окликнул он.

Я обернулась.

— Сердце у вас бьётся, — сказал он. — Я запомнил. — Он едва заметно улыбнулся. — Не дайте ему остановиться.

Я вышла в коридор. Лена смотрела на меня с любопытством.

— У тебя лицо красное, — сказала она. — И дышишь ты как после марафона. Что вы там делали? Разгоняли бюджет?

— Разгоняли, — ответила я. — Очень агрессивно.

Она хмыкнула, но ничего не сказала.

Я пошла к себе в кабинет. Сорок четыре ступеньки — на этот раз я их не считала. В голове гудело, сердце колотилось, и где-то глубоко внутри разгорался огонь.

Не тот, который сжигает. А тот, который освещает путь.

Я села за стол, открыла ноутбук. Пальцы забегали по клавиатуре. Эскизы. Новые. Те, о которых я боялась даже думать. Те, которые прятала в самых дальних уголках своего воображения.

Платье для женщины, которая танцует на руинах своей прошлой жизни — я уже нарисовала его, назвала «Феникс».

Теперь я рисовала другое. Для женщины, которая стоит на краю пропасти и смотрит вниз. Не потому, что хочет прыгнуть. А потому, что хочет увидеть, как далеко она может упасть — и как высоко взлететь.

Я назвала его «Пропасть».

Чёрное. Облегающее. С разрезом от бедра до щиколотки — не вульгарным, а дерзким. С открытой спиной — не для того, чтобы соблазнять, а для того, чтобы показать шрамы. Потому что шрамы — это не стыдно. Это — карта. Карта того, через что ты прошёл.

Я рисовала, и время летело. В кабинет заглядывал Артём (принёс обновлённый список инвесторов, посмотрел на эскизы, присвистнул), Лена (сказала, что Гордеев «разнёс Соболева в пух и прах, тот обещал перезвонить, но, кажется, плакал»), Костя (принёс образцы новой фурнитуры, посмотрел на эскиз «Пропасти» и буркнул: «С ума сошла. Это невозможно сшить»).

— Почему? — спросила я, не отрываясь от планшета.

— Потому что ткань не ляжет так, как ты хочешь, — ответил он. — Слишком сложный крой.

— А если я изменю раскрой? — спросила я, поднимая голову.

— А если ты не будешь умничать? — парировал он.

— А если я всё-таки буду? — усмехнулась я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом хмыкнул.

— Ладно, — сказал он. — Попробуем. Но если не получится — я скажу «я же говорил». И ты будешь это слушать до конца своих дней.

— Договорились, — кивнула я.

Он вышел. Я осталась одна.

Сидела, смотрела на эскиз «Пропасти», и думала о том, что сказал Гордеев. «Сердце у вас бьётся. Не дайте ему остановиться».

Я положила руку на грудь. Сердце колотилось — ровно, сильно, уверенно.

— Не остановлю, — прошептала я. — Обещаю.

В дверь постучали. Я не успела сказать «войдите», как дверь открылась.

На пороге стояла Тая. В школьной форме, с рюкзаком за спиной, с каким-то странным выражением лица.

— Мам, — сказала она. — Ты можешь сейчас говорить? Это важно.

— Что случилось? — я встала, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Макар? Бабушка? Папа?

— Папа, — сказала она. — Он… он пришёл в школу. На урок. К нам. Сказал, что хочет «поговорить с классом о карьере в модной индустрии».

У меня похолодело внутри.

— Что? — переспросила я. — Он…