Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

Сейчас я повторила вопрос:

— Что значит татуировка?

Он помолчал. Потом сказал:

— Это напоминание. Что я — не домашний пёс. Что меня не приручить. Что я кусаюсь, когда пытаются посадить на цепь.

— И часто пытались? — спросила я.

— Каждый день, — ответил он. — В этой индустрии только так. Либо ты волк, либо ты овца. Я не овца.

Я усмехнулась.

— Я тоже не овца, — сказала я. — Просто забыла об этом на десять лет.

— Теперь вспомнила, — он перекатился на бок, оказался надо мной, опираясь на локти. Его лицо — в нескольких сантиметрах от моего. Дыхание — на моих губах. — И что теперь?

— Теперь — живём, — ответила я. — Дальше. Вместе. Или по отдельности. Но без страха.

— Без страха не получится, — сказал он. — Страх — это часть нас. Я боюсь, что ты уйдёшь. Что я тебя не удержу. Что я тебя недостоин. Что ты проснёшься и поймёшь: «Боже, что я делаю в постели с этим старым циником?».

— Ты не старый, — сказала я. — И не циник. Ты — человек, который слишком долго прятался за маской. А я — та, кто эту маску сняла. Не специально. Просто… так вышло.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом поцеловал. Не так, как вчера в сквере — нежно, боязливо. А по-другому — требовательно, жадно, как будто хотел выпить меня всю, до дна.

Я ответила.

Потому что не хотела пить. Я хотела утонуть.

Потом мы лежали в тишине. Его голова — на моей груди. Мои пальцы — в его волосах, коротких, жёстких. Я чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— Что мы скажем Лене? Она же нас убьёт.

Он усмехнулся, не открывая глаз.

— Скажем, что обсуждали бюджет. Всю ночь. Очень продуктивно.

— Она не поверит.

— Она умная девочка, — сказал он. — Она уже всё поняла. Ещё тогда, в гримёрке. Когда я держал тебя на коленях.

— И что, ничего не скажет?

— Скажет, — ответил он. — Но не нам. А себе под нос. С матом. А нам — сделает вид, что ничего не знает. Потому что так проще.

— А остальные? Команда? Костя? Артём?

— Костя скажет: «Я же говорил». И будет прав. Артём сделает вид, что ему всё равно. Но будет просчитывать риски — как наш роман повлияет на инвестиционную привлекательность бренда.

— А как он повлияет? — спросила я.

— Пока никак, — ответил он. — Если мы не будем вести себя как подростки. На людях — работа. Только работа. Никаких взглядов, никаких касаний, никаких намёков. За стенами офиса — как хотим. Но внутри — профессионалы.

— Сможешь? — спросила я.

— А ты? — спросил он.

Я подумала.

— Смогу, — сказала я. — Я десять лет притворялась, что люблю человека, которого ненавижу. Притвориться, что не люблю того, кого… — я запнулась.

— Кого? — он открыл глаза, посмотрел на меня.

— Неважно, — сказала я. — Важно, что я справлюсь.

Он сел на кровати, потянулся за телефоном на тумбочке.

— Который час? — спросила я.

— Полвосьмого, — ответил он. — Через час нам быть в офисе. У тебя встреча с потенциальным инвестором. Из тех, кто не читает утренние новости. Точнее, читает, но ему плевать.

— Кто это? — спросила я, садясь. Простыня сползла, открывая грудь. Я не стала её поправлять. Он смотрел. И не отводил взгляд.

— Женщина, — сказал он. — Ей за шестьдесят. Она владеет сетью бутиков по всей Европе. Она — старая, злая и очень богатая. Она ненавидит твоего бывшего. Потому что он когда-то обманул её с поставками. Она хочет ему отомстить. Мы ей дадим такую возможность.

— Звучит как план, — сказала я.

— Это не план, — ответил он. — Это — надежда. План будет, когда она согласится.

Я встала. Нашла свою рубашку — она валялась на полу, смятая, с оторванной пуговицей (я помнила, как он её оторвал — зубами, когда уже не мог ждать). Надела. Застегнулась на те пуговицы, что остались.

— Где ванная? — спросила я.

— Налево по коридору, — ответил он. — Полотенца в шкафу. Зубная щётка — новая, в упаковке. Я купил. На всякий случай.

Я посмотрела на него.

— Ты купил зубную щётку на всякий случай? — переспросила я. — То есть ты планировал, что я здесь останусь?

— Я планировал, — ответил он, не отводя взгляда. — Но не был уверен, что ты захочешь.

— Я захотела, — сказала я. — И, кажется, хочу ещё.

Он усмехнулся.

— Иди в душ, Громова, — сказал он. — А то я сейчас забуду про инвесторов и начну всё сначала.

Я пошла. По пути обернулась.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— Ты знаешь, что я чувствую? Насчёт тебя?

— Знаю, — ответил он. — Чувствую то же самое. Поэтому и боюсь.

Я кивнула и закрыла за собой дверь в ванную.

Душ у него был тесный — кабинка, а не полноценная ванна. Но вода была горячей, напор сильным, и пахло в ванной тем же, чем и он — терпким, мужским, обещающим.

Я стояла под струями, закрыв глаза, и думала.

О том, как мы дошли до этого. О том, как из двух одиночеств, двух клеток, двух войн — родилось что-то живое. О том, что я боюсь. О том, что он боится. О том, что мы оба — как дети, которые разучились играть, но вдруг вспомнили, как это весело — падать, не боясь разбиться.

— Ты там не утонула? — раздался голос из-за двери.

— Нет, — крикнула я. — Но могла бы.

— Не смей, — сказал он. — У меня сегодня встреча с инвестором. Мне нужна моя волчица в целости.

Я выключила воду, вытерлась его полотенцем — большим, мягким, пахнущим им же. Надела рубашку — ту самую, с оторванной пуговицей. Вышла.

Он стоял у окна, уже одетый — чёрные брюки, белая рубашка, никакого свитера. Волосы мокрые — только из душа. Смотрел на меня.

— У тебя пуговицы нет, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я. — Это ты виноват.

— Я исправлю, — сказал он, подходя. В руках — иголка с ниткой. Чёрной. — Повернись.

Я повернулась. Он начал пришивать пуговицу — аккуратно, быстро, как будто делал это тысячу раз.

— Ты умеешь шить? — удивилась я.

— Я — критик, — ответил он. — Я должен знать, как сидит ткань, как лежит шов, как держится пуговица. Иначе как я буду ругать чужие коллекции?

— Ты ругаешь не швы, — сказала я. — Ты ругаешь души.

— Души, которые не умеют шить, — поправил он. — Готово.

Он откусил нитку. Провёл пальцем по пуговице, проверяя, крепко ли держится.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он. — Теперь ты должна мне эскиз.