Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

— Из интернета, — улыбнулась она. — Но это правда.

Я рассмеялась. Обняла её.

— Ты у меня самая умная, — сказала я.

— Я знаю, — ответила она. — Спокойной ночи, мам.

— Спокойной ночи, Таечка.

Она ушла в свою комнату. Я осталась сидеть на кухне, смотреть на ночной город.

За окном — Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там — моя новая жизнь. Где-то там — моя старая боль. Где-то там — Андрей, который, наверное, сейчас пьёт бароло в одиночестве, потому что его новая муза ушла к более молодому и перспективному. Где-то там — Гордеев, который, наверное, сейчас читает сводки новостей и думает обо мне.

Я взяла телефон. Написала ему: «Сегодня был хороший день. Спасибо, что был рядом».

Ответ пришёл через минуту: «Я всегда буду рядом. Даже когда ты этого не захочешь. Особенно когда не захочешь».

Я улыбнулась. Положила телефон. Выключила свет.

В спальне было темно. Но я не боялась темноты. Потому что знала: утро придёт. И с ним — новая битва. Новая победа. Новое поражение. Новая жизнь.

Я закрыла глаза и уснула. Без слёз. Без страха. С улыбкой на губах.

На следующий день я пришла в офис раньше всех.

Села за стол, открыла планшет. Эскизы. Тринадцать штук. Плюс «Пропасть» — четырнадцатая. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разгорается огонь.

Не тот, который сжигает. А тот, который освещает путь.

— Громова, — раздался голос от двери.

Гордеев. В чёрном свитере, с чашкой кофе в руке. Смотрел на меня.

— Вы сегодня рано, — сказала я.

— Я всегда рано, — ответил он. — Просто вы меня не замечали.

— Замечала, — сказала я. — Просто боялась признаться.

Он вошёл, сел напротив. Поставил чашку на стол.

— Я хочу вам кое-что сказать, — начал он. — И не перебивайте.

— Хорошо, — сказала я.

— Я… — он запнулся. Впервые за всё время я видела его растерянным. — Я не умею говорить о чувствах. Я десять лет был машиной. Я забыл, как это делается. Но я попробую.

— Попробуйте, — сказала я.

— Я люблю вас, — сказал он. — Не знаю, когда это началось. Может, когда вы пришли на собеседование в своих дурацких туфлях. Может, когда вы встали на подиум и сказали: «Я — не мебель». Может, когда вы опубликовали то видео. Но я люблю вас. И это пугает меня до чёртиков. Потому что я не знаю, что с этим делать.

Я смотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые только что сказали самое важное в моей жизни.

— А я люблю вас, — сказала я. — И это пугает меня не меньше. Потому что последний раз, когда я любила, это закончилось десятью годами ада. Но я готова рискнуть. Снова. Если вы готовы рискнуть со мной.

— Я готов, — сказал он. — Я давно готов. Просто боялся сказать.

— Теперь сказали, — улыбнулась я. — И что дальше?

— Дальше — работаем, — ответил он. — И живём. Одновременно. Как два волка в одной клетке.

— И не сожрём друг друга? — спросила я.

— Посмотрим, — усмехнулся он. — Это будет интересно.

— Это уже интересно, — сказала я.

Мы сидели, глядя друг на друга, и между нами пробегали искры. Те самые, которые могут разжечь пожар. Или уничтожить всё.

Но теперь я не боялась.

Потому что я — Снежана Громова. Волчица.

И я нашла свою стаю.

Война продолжалась. Инвесторы звонили, юристы писали бумаги, Андрей слал гневные письма, которые я удаляла, не читая. Дети ходили в школу, Макар рисовал драконов, Тая помогала мне с эскизами.

А я — жила.

Впервые за десять лет — жила.

Не выживала. Не притворялась. Не пряталась.

Жила.

Со всеми страхами. Со всеми ошибками. Со всеми надеждами.

И это было прекрасно.

Потому что свобода — это не отсутствие цепей.

Свобода — это умение летать, даже когда крылья подрезаны.

А мои крылья только начинали расти.

Глава 15. Суд, который ничего не решил, или Как я смотрела на падение Андрея и не чувствовала радости

Заседание было назначено на десять утра.

Я приехала в суд за час — не потому, что боялась опоздать, а потому что не могла сидеть дома. Нервы были натянуты, как струны. Я пила кофе, смотрела в окно, перечитывала сообщения от Веры Сергеевны: «Всё готово. Не волнуйтесь. Мы выиграем».

Но я волновалась. Не за себя — за детей. За Таю, которая сегодня пошла в школу с красными глазами, потому что вчера вечером Андрей звонил и кричал, что «мама разрушает нашу семью». За Макара, который спросил за завтраком: «Мама, а папа теперь наш враг?». И я не знала, что ответить.

Потому что враг — это слишком просто. Слишком удобно. Слишком похоже на сказку, где есть чёрные и белые, добрые и злые, свои и чужие.

А в жизни всё было сложнее. Андрей был не врагом. Он был отцом моих детей. Человеком, которого я когда-то любила. Который смешил меня по утрам, держал за руку в родзале, плакал, когда родилась Тая. Он был не монстром — он был слабым. Слабым и трусливым. И от этого было только больнее.

— Громова, — раздался голос за спиной.

Я обернулась. Гордеев стоял в дверях зала заседаний — в чёрном костюме, белой рубашке, с идеально завязанным галстуком. Он не носил галстуки. Сегодня надел. Для меня. Чтобы показать, что он — серьёзно. Что он — со мной.

— Ты пришёл, — сказала я.

— Я обещал, — ответил он. — И я всегда держу обещания.

Он подошёл, сел рядом. Не взял за руку — здесь нельзя, здесь всё записывают, всё может быть использовано против меня. Но его плечо касалось моего плеча. И этого было достаточно.

— Боишься? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Уже нет. Я перестала бояться, когда поняла, что самое страшное уже случилось. Десять лет назад. А сейчас — просто формальности.

— Не просто, — сказал он. — Это — твоя победа. Ты заслужила её.

— Победа над кем? — спросила я. — Над Андреем? Он не враг. Он — ошибка. Моя ошибка. Которую я исправляю.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты изменилась, — сказал он. — Раньше ты хотела мести. Теперь — просто справедливости.

— Месть — это блюдо, которое подают холодным, — ответила я. — Я попробовала его на вкус, когда опубликовала то видео. И поняла, что оно горькое. Не потому, что я пожалела Андрея. А потому, что месть не делает меня счастливее. Она только напоминает, сколько боли я пережила.

— А что делает тебя счастливее? — спросил он.

— Ты, — честно сказала я. — Дети. Работа.