Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

— Хорошо, — сказала я. — Кирилл…

— Мм?

— Спасибо, что был рядом. Сегодня. Все эти дни. Я… я не справилась бы без тебя.

— Справилась бы, — сказал он. — Ты — волчица. Ты справилась бы со всем. Но я рад, что мог помочь.

Он поцеловал меня — легко, едва коснувшись губ. И ушёл. Быстро, не оборачиваясь.

Я смотрела ему вслед и думала о том, как странно устроена жизнь. Десять лет я была замужем за человеком, который не ценил меня. А теперь я встречаюсь с мужчиной, который смотрит на меня так, будто я — чудо. И это пугает. Потому что я не привыкла к чудесам. Я привыкла к боли.

Но, может быть, пришло время привыкать к новому.

Дома меня встретил Макар.

Он сидел в прихожей, на полу, с игрушечным мечом в руках, и ждал. Увидев меня, вскочил.

— Мама! — закричал он. — Ты победила?

— Победила, — сказала я, подхватывая его на руки. — Я победила.

— А папа? — спросил он. — Папа теперь не будет с нами жить?

— Не будет, — ответила я. — Но он будет приходить. Если ты захочешь. Если Тая захочет. Он вас любит. Просто… он не умеет показывать это правильно.

— А ты его любишь? — спросил Макар.

Я посмотрела в его ясные, доверчивые глаза.

— Нет, — честно сказала я. — Но я не злюсь на него. Злость проходит. А любовь… любовь остаётся. К вам. К жизни. К тем, кто рядом.

— К дяде Кириллу? — спросил он.

Я улыбнулась.

— К дяде Кириллу, — сказала я. — Ты не против?

— Нет, — сказал Макар. — Он крутой. Он мне меч подарил. Настоящий. Не игрушечный.

— Когда? — удивилась я.

— Вчера, — сказал Макар. — Приходил, пока ты спала. Сказал, что это — «оружие для защиты мамы». И научил меня фехтовать.

Я замерла. Гордеев, который боится чувств, который десять лет был машиной, — пришёл к моему сыну и подарил ему меч. Настоящий. Чтобы защищал маму.

— Мам, — сказал Макар, — а ты плачешь?

— Нет, — ответила я, вытирая слёзы. — Это просто… счастье. Оно иногда плачет.

— Странное счастье, — сказал Макар. — У драконов счастье не плачет. Они рычат.

— Я тоже зарычу, — сказала я. — Потом. А сейчас — давай есть. Я голодна.

— А Тая? — спросил он. — Тая в своей комнате. Она плачет.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Не знаю, — сказал Макар. — Она сказала, что у неё «подростковый возраст». И чтобы я отстал.

Я поставила Макара на пол, пошла в комнату Таи. Дверь была закрыта. Я постучала.

— Тая, это я. Можно войти?

Тишина. Потом:

— Входи.

Тая сидела на кровати, обняв колени. Глаза красные, щёки мокрые. Рядом — телефон. На экране — сообщение от Андрея. Я не стала читать — не моё дело.

— Мам, — сказала она, — он написал, что больше не будет меня доставать. Что он уезжает лечиться. В Швейцарию. На год. — Она всхлипнула. — Он сказал, что любит меня. Но я не верю. Если любишь — не бросаешь. Не врешь. Не крадешь мамины эскизы.

— Тая, — я села рядом, обняла её. — Любовь — это сложно. Твой папа любит тебя. По-своему. Плохо. Криво. Но любит. Просто он сломанный. Как старая машина, которая не может ехать прямо.

— А ты? — спросила она. — Ты любишь его?

— Нет, — сказала я. — Но я не хочу, чтобы ты страдала из-за этого. Он — твой отец. Ты имеешь право любить его. И злиться на него. И не знать, что чувствовать. Всё это — нормально.

— А если я не хочу его любить? — спросила она. — Если я хочу его забыть? Как ты?

— Я не забыла, — ответила я. — Я просто перестала ждать. Это разные вещи. Забыть нельзя. А перестать ждать — можно. И нужно. Иначе будешь стоять на месте, смотреть в одну точку, а жизнь пройдёт мимо.

Она посмотрела на меня.

— Ты поэтому ушла? — спросила она. — Потому что устала ждать?

— Да, — сказала я. — Я устала ждать, когда он станет другим. И решила стать другой сама.

— И получилось? — спросила она.

— Получилось, — ответила я. — Не сразу. Не легко. Но получилось.

Она кивнула, уткнулась носом мне в плечо.

— Я тоже хочу стать другой, — прошептала она. — Сильной. Как ты.

— Ты уже сильная, — сказала я. — Ты — моя дочь. А Громовы не сдаются. Помнишь?

— Помню, — сказала она. — Мам, а дядя Кирилл… он… он хороший?

— Хороший, — ответила я. — Сложный. Но хороший.

— Ты его любишь? — спросила она.

Я подумала. Не о том, что сказать, а о том, как сказать правду. Без прикрас. Без защиты.

— Люблю, — сказала я. — И боюсь. Одновременно. Потому что он — не подарок. Он — человек. Со своими тараканами, страхами, травмами. Но я готова рискнуть. Потому что он — риск, на который я иду осознанно. Не как с твоим отцом — с закрытыми глазами и глупой надеждой. А с открытыми. Понимая, что может не получиться. Но всё равно иду.

— А если не получится? — спросила Тая. — Если он сделает тебе больно?

— Тогда я соберу себя заново, — ответила я. — Я уже умею. Научусь и ещё лучше.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты крутая, мам, — сказала она. — Самая крутая.

— Я знаю, — улыбнулась я. — А теперь — идём есть. Макар уже, наверное, съел весь холодильник.

— Он съел, — кивнула Тая. — Я видела.

Мы вышли на кухню. Макар сидел за столом, с набитым ртом, и жевал бутерброд.

— Мама, — сказал он, — а дядя Кирилл придёт к нам сегодня?

— Нет, — ответила я. — Сегодня мы только свои.

— А завтра? — спросил он.

— Завтра — посмотрим, — сказала я.

— Я хочу, чтобы он пришёл, — сказал Макар. — Он обещал научить меня фехтовать по-настоящему. А не по-игрушечному.

— Тогда позовём, — сказала я. — Когда он будет свободен.

— Он всегда свободен для нас, — сказал Макар. — Он так сказал.

Я посмотрела на него. На его ясные глаза, на его веру в чудеса, на его детскую уверенность в том, что взрослые говорят правду.

— Да, — сказала я. — Он всегда свободен для нас.

Вечером, когда дети уснули, я сидела на кухне, пила ромашковый чай и смотрела в окно. За стеклом — Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там — моя новая жизнь. Где-то там — моя старая боль. Где-то там — Андрей, который уезжает лечиться. Где-то там — Гордеев, который, наверное, сейчас читает сводки новостей и думает обо мне.

Я взяла телефон. Написала ему: «Сегодня Макар сказал, что ты всегда свободен для нас. Это правда?»

Ответ пришёл через минуту: «Правда. Всегда. Для вас. Для тебя. Навсегда».