Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

— Я не продаю страдания, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я продаю одежду. Для женщин, которые перестали бояться.

— Одно другому не мешает, — усмехнулась она. — Ладно, не будем спорить. Я готова вложить деньги в ваш проект. Но есть условия.

— Какие? — спросил Гордеев, впервые подавая голос.

— Первое: я получаю контрольный пакет. Сорок девять процентов. Вы оставляете себе пятьдесят один, но все стратегические решения согласовываете со мной.

— Нет, — сказала я.

— Что — нет? — она подняла бровь.

— Контрольный пакет — нет, — повторила я. — Я не для того разводилась, чтобы поменять одного контролёра на другого. Я хочу свободу. Полную. Если вы готовы инвестировать без права вето — пожалуйста. Если нет — спасибо за уделенное время.

Гордеев посмотрел на меня. В его глазах — удивление пополам с гордостью.

Элеонора Павловна откинулась на спинку стула, перебирая жемчуг.

— Вы смелая, — сказала она. — Или глупая. Не пойму пока.

— И то, и другое, — ответила я. — Но я своё слово сказала.

Она молчала долго. Так долго, что я уже начала думать, что мы проиграли. Потом она усмехнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Без права вето. Но я хочу место в совете директоров. И право присутствовать на всех ключевых встречах. Это не обсуждается.

Я посмотрела на Гордеева. Он кивнул.

— Договорились, — сказала я.

— Тогда завтра мой юрист свяжется с вашим, — она кивнула в сторону Гордеева. — Обсудим детали. А сейчас — давайте пообедаем. Я голодна, а вы, я смотрю, ничего не едите. Так и до анорексии недалеко.

Она щёлкнула пальцами — официант мгновенно оказался рядом.

— Нам три утиных грудки с клюквенным соусом, — сказала она. — И бутылку «Шато Марго» восемьдесят седьмого года. И побыстрее, я не люблю ждать.

Официант поклонился и исчез.

Я сидела, сжимая в руках салфетку, и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство. Не победа — пока рано. Но первый шаг. К новой жизни. К новым деньгам. К новой свободе.

— Вы молодец, Громова, — сказала Элеонора Павловна, когда официант разлил вино. — Я не ожидала. Думала, вы будете клевать носом и соглашаться на всё. А вы — с характером. Это хорошо. С такими приятно иметь дело. И опасно. Но приятно.

— Спасибо, — сказала я, поднимая бокал. — За новое начало.

— За новое начало, — кивнула она. — И за то, чтобы оно не стало таким же дерьмом, как старое.

Мы выпили. Вино было тёплым, терпким, с нотками вишни и кожи. Как поцелуй. Как обещание.

После обеда мы вышли на Тверской бульвар. Москва была серой, промозглой, но красивой — как всегда. Элеонора Павловна села в свой «Майбах» с затемнёнными стёклами и уехала, даже не попрощавшись. Мы остались вдвоём — я и Гордеев.

— Ты была великолепна, — сказал он, глядя на меня. — Я думал, ты согласишься. На любых условиях. Лишь бы получить деньги.

— Деньги — это не главное, — ответила я. — Главное — не потерять себя. Я уже теряла. Больше не хочу.

Он взял меня за руку. На людях. При всех. Я не отдёрнула.

— Ты не потеряешь, — сказал он. — Я не позволю.

— Ты не мой спаситель, — напомнила я.

— Я знаю, — ответил он. — Я — твой партнёр. В работе. В жизни. В войне. Во всём.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные слова.

— Пошли, — сказала я. — Нас ждут дела.

— Дела подождут, — ответил он. — А я — нет.

Он поцеловал меня. Прямо на Тверском бульваре. Под взглядами прохожих, под серым московским небом, под звуки машин и чью-то отдалённую музыку.

Я ответила.

Потому что не хотела больше ждать. Потому что устала прятаться. Потому что хотела, чтобы весь мир знал: я — Снежана Громова. И я люблю этого мужчину. Даже если это страшно. Даже если это глупо. Даже если это может разрушить всё, что мы построили.

— Теперь весь город будет говорить, — сказала я, отрываясь от его губ.

— Пусть говорят, — ответил он. — Нам есть что сказать в ответ.

Вечером я вернулась домой. Уставшая, счастливая, с эскизом «Пропасти» в планшете, который я дорисовала по дороге в такси.

Тая сидела на кухне, пила чай с печеньем. Макар уже спал — я заглянула в его комнату, поправила одеяло, поцеловала в лоб.

— Мам, — сказала Тая, когда я села напротив. — У тебя сегодня был важный день?

— Был, — ответила я. — Мы нашли инвестора. Ну, почти нашли. Завтра юристы будут обсуждать детали.

— Это та женщина? — спросила она. — Которую ты описывала? Старая и злая?

— Она не старая, — улыбнулась я. — Она мудрая. И да, злая. Но это нам на руку. Злые люди лучше знают, как выживать в этом мире.

— Как папа, — тихо сказала Тая.

Я замолчала. Потом взяла её за руку.

— Тая, — сказала я. — Твой папа — не злой. Он просто… слабый. Он боится. Боится, что без него мы справимся лучше. Боится, что его забудут. Боится, что он не нужен. Поэтому он делает больно — чтобы напомнить, что он есть.

— Это не оправдание, — сказала Тая.

— Я и не оправдываю, — ответила я. — Я объясняю. Чтобы ты понимала: его поступки — это не про тебя. Это про него. Ты здесь ни при чём. Ты — хорошая дочь. Ты — хорошая девочка. Ты — не виновата в том, что он делает.

— А ты? — спросила она. — Ты виновата?

— Я виновата в том, что десять лет терпела, — честно сказала я. — В том, что не ушла раньше. В том, что позволила ему украсть мои идеи. В том, что не научила тебя, что молчать — это не выход. — Я сжала её руку. — Но теперь я учу. Себя. Тебя. Всех, кто готов слушать.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

— Я поняла, — сказала она. — Мам, а ты… ты счастлива? Сейчас? С ним? С этой работой? С этой войной?

Я подумала.

— Счастлива, — ответила я. — Впервые за десять лет. Не потому, что всё хорошо. А потому, что я — наконец-то — живу. Не выживаю. Живу. Со всеми страхами, сомнениями, ошибками. Со всеми его тараканами и со своими. Живу.

— Тогда я за тебя рада, — сказала Тая. — И за себя тоже. Потому что у меня теперь есть мама, которая не боится.

— Я боюсь, — поправила я. — Я просто делаю, несмотря на страх.

— Это и есть смелость, — сказала Тая. — Не отсутствие страха, а умение идти вперёд, когда страшно.

— Откуда ты это знаешь? —