Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

— Туда, где никто нас не найдёт, — ответил он. — Туда, где можно просто… быть. Без войны. Без инвесторов. Без бывших мужей. Просто мы.

Он привёл меня в маленький сквер у Патриарших. Тот самый, где я когда-то гуляла с детьми, счастливая, ещё не зная, что муж изменяет. Сейчас здесь было тихо — только ветер шумел в кронах деревьев да редкие прохожие спешили по своим делам.

— Зачем мы здесь? — спросила я.

— Затем, — ответил он, — что вы заслужили хотя бы пять минут покоя. — Он повернулся ко мне. — Снежана.

Он назвал меня по имени. Впервые. Без фамилии, без «Громова». Просто — Снежана.

— Что? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Я хочу вас поцеловать, — сказал он. — Не в кабинете. Не на бегу. Не между звонками адвокатов. А здесь. Сейчас. Потому что вы — самая смелая женщина, которую я встречал. Потому что вы не сломались. Потому что вы — есть.

Я смотрела в его серые глаза — глубокие, как московское небо, — и чувствовала, как внутри тает последний лёд.

— Целуйте, — сказала я. — Но учтите: если вы сделаете мне больно, я опубликую видео.

Он рассмеялся — впервые за всё время, что я его знала. Смех у него был хриплым, тёплым, настоящим.

— Не сделаю, — сказал он. — Обещаю.

Он наклонился. Его губы коснулись моих — мягко, нежно, как будто я была хрустальной. Как будто боялся разбить.

И в этот момент я поняла: я не боюсь. Не боюсь его. Не боюсь себя. Не боюсь того, что будет.

Потому что я — Снежана Громова. Волчица. Которая наконец-то нашла свою стаю.

И она была готова к бою. К жизни. К любви.

Ко всему, что придёт.

Даже если это всё будет больно.

Потому что боль — это не конец. Это — начало. Начало чего-то нового. Чего-то настоящего.

Чего-то, что называется «свобода».

Глава 13. Утро после, или Как я проснулась в его постели и не захотела убегать

Я проснулась от того, что было тепло.

Не то привычное, утреннее, когда костьми чувствуешь пустоту рядом — ту самую, ледяную, которая за десять лет стала такой же частью меня, как дыхание. А другое — живое, человеческое, с чужой тяжестью на груди и чужим дыханием в волосах.

Я не открывала глаза. Боялась.

Если я открою их — реальность рассыплется. Окажется, что это сон. Что я всё ещё в своей холодной постели, в пустой квартире, где на подушке — только след от головы, которую я сама же и оставила.

Но тело не врало.

Под щекой — не хлопок моей наволочки. Грубая, мягкая ткань мужской футболки. Пахнет не моим кондиционером с запахом хлопка, а им — кожей, табаком, тем самым парфюмом с нотками апельсина. Рука, тяжелая, спокойная, лежит на моей талии — не сжимает, не ласкает, просто держит. Как будто я могу исчезнуть, если он уберёт ладонь.

Я осторожно, сквозь ресницы, приоткрыла глаза.

Полумрак. Шторы задернуты — не мои, не те, что я вешала десять лет назад в своей спальне. Тяжелые, темно-серые, почти чёрные. Сквозь щель пробивается полоска света — уже утро, но раннее, то самое, когда город ещё не проснулся, а воздух за окном кажется жидким серебром.

Потолок. Не мой — выше, белый, с едва заметной трещиной у люстры. На люстре — пыль. Я машинально отметила: не убирается. Или убирается, но редко. Или убирает не он.

Я медленно повернула голову.

Он спал.

Гордеев. Кирилл. Кир — как я назвала его прошлой ночью, когда всё уже случилось, когда не было сил на «вы» и «Кирилл Сергеевич», когда остались только мы — два человека, которые слишком долго боялись чувствовать и наконец перестали бояться.

Он спал на спине, раскинув одну руку в сторону — той самой, что не лежала на моей талии. Лицо во сне было другим. Не тем ледяным, непроницаемым, которое я привыкла видеть в офисе. Не тем насмешливо-опасным, каким он смотрел на инвесторов. Другим — расслабленным, почти уязвимым.

Ресницы — длиннее, чем я думала. На щеках — тени от скул, такие глубокие, что кажется, будто кто-то провёл по лицу резцом. Губы чуть приоткрыты — дышит ровно, глубоко. На виске — тот самый шрам, который я заметила вчера в гримёрке. Белёсая полоска, похожая на молнию. Я тогда не спросила, откуда он. Сейчас подумала: может, и не спрошу никогда. У каждого есть шрамы, которые не хочется объяснять.

Он был красив. Не той глянцевой красотой, от которой сходят с ума девочки-подростки. А другой — взрослой, опасной, как нож, который может порезать, но без которого не нарежешь хлеба к ужину.

Я смотрела на него и не верила.

Это я. Снежана Громова. Домохозяйка. Мать двоих детей. Женщина, которую десять лет называли «женой Соболева». Лежу в постели мужчины, который ещё месяц назад был для меня мифом, легендой, человеком с обложки глянца.

И мне не страшно.

Странно. Должно быть страшно. Должна быть паника, утреннее «что я наделала», лихорадочные сборы, пока он не проснулся. Но вместо этого — тишина. Внутри. Как будто всё встало на свои места. Как будто я всю жизнь спала не в той постели, не с тем мужчиной, не в той жизни.

Я осторожно, стараясь не разбудить, провела пальцем по его руке — от локтя до запястья. Кожа тёплая, гладкая, под пальцами — твёрдые мышцы. Он не спортсмен, не качок. Но в нём чувствуется сила — та, которая не напоказ, а внутри. Как пружина.

Он шевельнулся. Я замерла.

— Подглядываешь? — голос хриплый, сонный, но в нём уже просыпается знакомая насмешка.

— Изучаю, — ответила я шёпотом. — Материал для будущих эскизов.

— И как, вдохновляющий материал? — он открыл глаза. Серые, мутные со сна, но уже опасные.

— Очень, — честно сказала я. — Особенно шрам на виске. И татуировка.

Он замер.

— Откуда ты знаешь про татуировку? — спросил он.

— Я же говорила: изучала, — улыбнулась я. — Ночью. Когда ты уснул.

Это была правда. После всего, когда он отключился — усталый, расслабленный, впервые за долгое время позволивший себе просто быть, а не контролировать, я лежала рядом и рассматривала его. Как карту. Как коллекцию. Как человека, которого боялась потерять, ещё не успев найти.

На левом плече, там, где ключица переходит в дельту, — маленький чёрный силуэт. Волк. Или собака. Трудно разобрать в полумраке. Но пасть оскалена. Глаза — две белые точки.

— Что это значит? — спросила я тогда, проведя пальцем по