Змея. Часть 1 - Лана Ланитова

В ответ он лишь пожал плечами.

– Откуда я знаю. Я общался с ними лишь один вечер. Он какой-то весьма важный мастодонт. Угрюмый и неразговорчивый. Не поймешь сразу, что у него на уме.

– А она? – произнесла Татьяна и внутренне замерла.

– А что она? – нервно отвечал муж. – Что тебя конкретно интересует?

– Она же очень необычна, пожалуй, даже красива.

– Слушай, Татьяна, отчего я должен составлять какое-то мнение о чужой жене? – раздражаясь ещё сильнее, отвечал он. – Тебе не кажется, что это вообще не очень прилично, обсуждать людей у них за спиной.

– Я видела, как ты на неё смотрел, – выпалила она со слезами в голосе.

– Ну, что опять за бред ты несёшь! Ты вновь следишь за каждым моим шагом? Татьяна, это опять становится невыносимо. Если ты начнёшь вести себя как прежде, то я вынужден буду вновь съехать к себе, на Казанскую. Мне нужно спокойно работать, а ты не даешь.

– Лжёшь! Никуда ты не съедешь. Ты будешь торчать теперь здесь. Из-за неё…

– Нет, это невыносимо…

Он вышел из спальни жены и громко хлопнул дверью.

В эту ночь он долго не мог уснуть. Как только он закрывал глаза, то сразу же видел чёрные глаза Барбары, которые по мере приближения, превращались в густую чернильную тьму.

– Господи, да что же это? – шептал он.

Глава 3

Поезд «Норд-экспресс». Октябрь 1910 г.

Вагон мерно покачивался под стук колёс. В купе царил полумрак.

«Сколько же я проспал? – подумал он. – Кажется, я пропустил остановку в Пскове. Ну, да ладно».

Рука потянулась к оконной раме, он отогнул плотную шелковую занавеску. За стеклом занимались сумерки. Синеющее небо перемежалось с островками чёрного леса. И опять тянулись унылые голые поля. Он зажёг лампу и повернулся на бок. И вновь задремал. Но дрёму прервал пронзительный гудок паровоза. Похоже, состав подъезжал к какой-то станции. За окном замелькали огни. Тёмное купе озарилось большими квадратами света. За фонарями мгла сделалась ещё гуще.

Он нехотя встал и прошел в уборную. Умывшись, он почувствовал, что проголодался. Интересно, здесь кормят по вечерам, думал он. Хотя, время ещё детское. Прогуляюсь-ка я в их хваленый вагон-ресторан. А то засмеют, если я скажу потом, что ехал на «Норд-экспрессе» и ни разу не посетил местную ресторацию.

Он переоделся в костюм и вышел из купе. Длинный коридор теперь освещали круглые потолочные светильники, источающие бархатистый, чуть желтоватый свет. Этот свет делал ещё уютнее роскошное убранство дорогого вагона. Не успел он сделать и нескольких шагов, как перед ним возник его обходительный проводник.

– Что желает господин Гладышев?

– Господин желает посетить вагон-ресторан.

– Пойдемте, я вас провожу, – учтиво поклонился он. – Следуйте за мной.

Он повёл Гладышева по вагону, до тамбура. От тамбура в следующий вагон он ступил не без лёгкого опасения – лязгающее сцепление меж вагонами трясло и бросало из стороны в сторону. Они миновали пару вагонов до начала ресторана. И всюду здесь горел мягкий, чуть приглушенный, карамельный свет. В коридорах было пусто. Лишь в тамбуре навстречу им попался молодой офицер в парадном кителе и худенькая барышня. Вход в ресторан претворяли матовые стеклянные двери. Когда проводник распахнул их, в глаза ударил яркий свет хрустальной люстры и множества светильников, закрепленных меж окнами. Приглушенно звучал граммофон. Народу здесь оказалось немного. Несколько пар сидели возле столов, покрытых ослепительно белыми скатертями. На столах стояли бутылки с дорогими винами, множество закусок и вазы с фруктами. Был слышен приглушённый гул неспешной беседы. От света люстры искрились фужеры. Белый фарфор, белые салфетки, белые розы в золоченых вазах, белые униформы официантов… На фоне белого кровавой антитезой выделялся алый бархат вальяжных диванов. Помпезность белого и красного неплохо дополнял изумрудный – несколько кадок с миниатюрными пальмами примостились меж столов. Даже дамы, находящиеся в этом, передвижном райском уголке, были одеты в модные туалеты и смелое декольте.

Когда он увидел пару молодых людей, влюблено смотрящих друг на друга, ему вновь сделалось грустно. Он поблагодарил проводника, дав ему щедрые чаевые, и присел возле свободного стола. Через пару минут к нему подошел учтивый официант. Судя по говору, это тоже был немец.

– Что желает его благородие?

– А что у вас есть?

– Что интересует? Лёгкий ужин или что-то горячее?

– Да, пожалуй, мне надо поесть именно горячего, – он вспомнил, что уже несколько дней ему приходилось питаться всухомятку.

– Есть хороший рассольник, уха из осетрины, луковый суп. У нас есть несколько французских супов. Есть Турин, есть Писту, есть Вишисуаз. Есть…

– Обожди, не хочу я пока ничего французского, – поморщился он. – Мы ещё не в Париже. Зачем мне вся эта галломания? Принеси-ка мне рассольника и что-нибудь мясного.

– Есть язык в желе, есть буженина с брусничным соусом. Есть антрекот, есть ростбиф, есть шашлык по-карски.

– Нет, не стоит на ночь есть шашлык. Принеси кусок буженины. Но только небольшой.

– А пить что будете?

– Бутылку красного «Феслау».

Через несколько минут на столе Гладышева красовалась белоснежная суповая тарелка, полная ароматным рассольником, заправленным свежей сметаной. Ему подали горячих гренок с чесноком и прованскими травами, свежее масло и розоватый ломоть буженины, утыканный веточками розмарина, в красном брусничном соусе. Ел Гладышев с большим аппетитом, рассматривая сквозь холодное стекло вереницы едва различимых в ночи построек. Редкие всполохи огней озаряли кромешную тьму за окном.

Когда желудок наполнился вкусной и тёплой едой, стало чуть легче на душе. Будто невидимая рука убрала ненужный груз с его уставших плеч. В эти минуты он думал лишь о том, чтобы в этом поезде не оказалось никого из знакомых, и к нему никто не подсел и не пристал с ненужными разговорами. Музыка стала громче. Это было какое-то неаполитанское танго, несущееся через цветочный раструб немецкого граммофона. Он старался не смотреть на фланирующую по вагону публику и отворачивал лицо к окну, где возле стекла то и дело возгорались и гасли мелкие красные искры. Все очертания домов и деревьев давно исчезли, растаяли в густой октябрьской ночи. Лишь редкие фонари на станциях казались расцветающими и исчезающими белыми астрами в холодном чернильном море.

Возвращаться в пустое купе не хотелось. Здесь, на людях, ему казалось, что он не столь одинок в этом путешествии. Немного погодя он заказал себе коньяк с лимоном. Он делал мелкие глотки и закрывал глаза, вновь погружаясь в воспоминания.

Санкт-Петербург, 1907 г.

Проснулся он в то утро слишком рано. За окном ещё было темно, но спать отчего-то не хотелось.

«Интересно, выйдут ли они к завтраку? – думал он. – Как она будет себя вести?