Змея. Часть 1 - Лана Ланитова

– ми-ми-ми… Сю-сю-сю… Фря польская! Ломака! А мой болван так и пялится на неё во все свои зенки чёрные и усом эдак поводит. Словно дворовый кобель на сучку новую глаз свой блядский тут же положил.

Сняв платье и тугой корсет, Татьяна накинула халат и повалилась на мягкую перину.

– Серафимушка, я за завтраком лишь пару ложек каши съела. Голодная как волчица. Ты сходи на кухню. Возьми нам с тобою горячего кофе. В кофейник налей. И скажи Зинке, чтобы она нам булок на поднос положила, масла, сыру, ветчины и сливок в сливочник налила. И пусть пастилы ещё на тарелку положит. Поедим хоть по-человечески.

Когда всё это богатство было доставлено в комнату к Татьяне Николаевне, она сползла с перины и подсела к полированному столику.

– Ох, какая же я голодная, – намазывая на булку масла, повторяла Гладышева. – Серафима, ты тоже кушай. Не стесняйся. Хоть поедим спокойно. Я при этих гостях не могу даже лишнего куска в рот взять. Веришь, стыдно… Эта полька жеманится… Финтифлюшка! Строит из себя невесть что. Хотя сегодня уплетала за завтраком – будь здоров – булки, масло, ветчину. Но им, худым, такое позволительно. Их никто не осудит. А начни с эдаким аппетитом есть я, так все, от прислуги до мужа, начнут с порицанием в рот мне заглядывать. Будто я их деньги проедаю.

– Плюнь ты на них и кушай на здоровье, – поддакнула ей Серафима. – Хороший аппетит – это же благо.

– Да и поем. Ты знаешь, что когда я голодная, то у меня голова начинает болеть, – отозвалась Гладышева. – И потом отчего нам не есть? Мы не боимся, фигуру испортить.

– Не боимся, – тонко засмеялась Серафима.

– Чего нам бояться, коли мы никому не нужные, – вновь отозвалась хозяйка и, отбросив надкушенную булку, залилась злыми слезами.

Серафима тоже отставила чашку и подсела к подруге. Сухенькая ручка легла на пышное плечо Татьяны:

– Танечка, не плачь. Чего ты… Плачешь, словно горе какое… Главное, что здорова, а остальное всё ерунда.

– Да, Серафима, горе у меня. Потому как люблю я этого демона черноволосого. Скажи кому, что жена мужа своего пуще жизни любит, так не поверят. Я его, как только в первый раз-то увидела, то сразу же и влюбилась. До чего же он красивый был в те годы. И взгляд как у демона. И усищи какие…

– Да, он и сейчас ещё хорош, – кивнула Серафима, гладя Татьяну по голове.

– То-то, что хорош! Измучилась я вся от ревности этой злой. Сама себе не рада. А Петровский этот обещал же его приворожить. Да, говорит, что надо испробовать сначала спиритический сеанс. Вот я и согласилась.

– А чем он поможет?

– Говорит, что иногда на таких вот сеансах приходят нужные ответы через духов или советы дельные.

– А, ежели, наоборот, скажут какую-нибудь гадость, да муж совсем отвернётся?

– Так в том-то и дело! Я и об этом тоже думаю. Вдруг придёт какой-нибудь дух из самого Ада и скажет, что нам развестись надо. Что я тогда делать-то буду? Прокляну тогда я этого Григория. Чёрт он шалопутный. Ежели сказал бы сразу, что притащит в дом эдакую цацу, то разве бы я согласилась? Да, ни за что! Я больше тебе скажу, я за это время уже сколько раз пожалела о том, что сразу-то их не прогнала. Оскандалилась бы однажды, да потом забыла бы весь позор. Зато Мишенька бы её не увидел. И не узнал бы никогда. Если бы ты только видела, как он на неё смотрит. Глаза на ней будто забыл. Даже говорить стал иначе. Важничает, и разговаривает эдак спокойно, тихо. Он даже ходит иначе.

– Да, может, тебе показалось. Что же он при гостях топать и кричать должен?

– Се-ра-фи-ма, да он даже костюмы уже дважды меняет. И одеколонами разными опрыскивает себя. Я давеча подглядела за ним в замочную скважину. Смотрю, он сначала надел один шейный платок, потом постоял, полюбовался на себя в зеркало. И развязал его. Надел другой, в красную крапину. Потом и его снял, третий нацепил. А волосы… То на пробор расчешет, то назад залижет. Пульверизатором с одеколоном французским себя опрыскивал.

– Вот это уже хуже. Но, насколько я помню, Михаил Алексеевич всегда был франтом.

– Был, да не таким. Я же вижу – мечется он. Прихорашивается пуще прежнего. Никогда таким его не видела. А как с лаской к нему кинулась, так он так презрительно на меня посмотрел, будто и не жена я ему вовсе.

– Да, видно, неладное у него на уме.

– А я тебе про что! Приютила я змею в своём доме.

– Да, она и есть – змея подколодная, – согласилась Серафима. – Даже взгляд у неё не человечий. Глаза чёрные, урочливые. Такими глазами даже на детишек смотреть нельзя. Глазливая она, сразу видно. – Серафима задумчиво смотрела перед собой, будто припоминая что-то. – Вспомнила! Я в молодости была на одном представлении факира. Так у него змея точно так же смотрела на людей, как эта Барбара. Змея она и бесовка.

– А я, дура, эту гадюку сама, по доброй воле, к себе в дом запустила, – Татьяна исступленно качала головой.

– Но разве ты могла знать, что этот Григорий Александрович её приведёт?

– В том и дело. Гладко начал, а кончилось всё для меня ещё большим лихом.

– А он сам, будто чёрт себя ведет. Говорит о серьезных вещах, а глаза смешливые. То и дело хохочет. А что у нас, балаган что ли?

– А… И ты заметила? Вот влипла-то я.

И Татьяна вновь всхлипнула.

– Да, не горюй. Мало ли чего твой муж захочет. Да и гадюка эта не посмеет на глазах у всех любовь с ним крутить. Всё же она замужем за этим Казимиром. Поиграют в «гляделки», да и забудут друг о друге. Не поедет же он за ней. Этот Казимир вмиг его урезонит.

– Думаешь?

– Уверена. А по поводу твоего консультанта я так скажу. Если он сам не захочет Михаила Алексеевича привораживать, так и пусть. Плюнешь тогда на него с его советами, да с глаз долой прогонишь. А я отведу тебя к своей знакомой гадалке. Она знает бабку одну. На островах живет. Та хоть кого приворожит.

– Ох, грехи мои тяжкие, – Гладышева перекрестилась – И на что я только ради него иду. Знаешь, что этот граф Соболевский ещё отчебучил?

– Что?

– Говорит, что в комнате не должно быть ни одной иконы.

– Ох, святые угодники. Они точно – черти…

– Вот и я так же думаю.

Обе женщины перекрестились, а