Змея. Часть 1 - Лана Ланитова

в чёрное бархатное вечернее платье, расшитое блестящими нитями с мелкими стразами. Пленительное декольте полностью открывало плечи и начало груди. Вокруг декольте шла оторочка из дрожащих паутинок. Это потом он узнал, что это были перья черного страуса. А тогда они казались ему тонкими, словно степной ковыль, стебельками, колышущимися от каждого её движения. Милую шейку огибало тоненькое колье с кулоном. В кулоне хищно поблескивал настоящий чёрный бриллиант. Глянцевые, словно смола, волосы Барбары были распущены по плечам и откинуты за спину. А голову её венчала диадема, изогнутая в виде маленькой змейки, с антрацитовым драгоценным глазком.

Как только она прошла мимо присутствующих, вильнув крутыми бедрами, позади себя он услышал шепот Татьяны, адресованный Серафиме:

– Смотри, у этой Змеи и на голове змея.

Та что-то прошелестела в ответ, но он уже не разобрал толком ни единого слова.

Казимир прошествовал на середину комнаты и подсел к столу.

– А сейчас, господа, выключите свет и зажгите свечи! – произнес он важным голосом.

Татьяна Николаевна сделала какой-то жест, и прислуга тот час погасила газовую люстру со множеством хрустальных подвесок. В комнате воцарилась тьма, но через мгновение он увидел, как Петровский зажёг пару свечей. Один из подсвечников он унёс на комод, а второй поставил в другой угол комнаты. На круглом столе, застеленном вишневой плюшевой тканью, водрузили ещё одну свечу. Её пламя было неяркими и зыбким. Решительным жестом Казимир пригласил всех рассесться вокруг стола.

– Все иконы вынесли? – строго спросил он у Татьяны.

– Все, – отвечала она, поджав от обиды губы.

Гладышеву стало даже жаль свою мятежную супругу. Она имела очень бледный вид и казалась слишком напуганной. По-хорошему, мне надо было её образумить и защитить. Ведь я её муж. Я должен был отказать этим людям от дома и прекратить весь этот балаган, рассуждал он. Это – по-хорошему. Но ты же отлично знаешь, отвечал он мысленно самому себе, что по-хорошему теперь никогда уже не будет.

И он нарочно сел возле Барбары, слева от нее, коротким и незаметным движением опередив намерения высокого студента. А далее его накрыла такая блаженная волна тревоги, радости и внутреннего трепета от одного лишь близкого присутствия этой неземной красавицы, что он почти не слышал и не видел того, что происходило вокруг. Он утопал в облаке тонкого аромата и нежного тепла, струящегося от её тела, платья и волос. От неё пахло какими-то удивительными и едва уловимыми духами. Так пахнут белые розы. Да, только белые розы, подумал он.

Очнулся он только тогда, когда услышал, как Казимир положил около себя доску Уиджи и, понизив голос, призвал всех присутствующих взяться за руки. О, господи, думал он, сейчас я на законных основаниях прикоснусь к её ладони. Она сама протянула ему тонкую кисть маленькой руки. И он почувствовал прохладу, идущую от её нежных пальцев. Боже, что это была за рука. Она была подобна маленькой и лёгкой птахе, присевшей на его ладонь. Ему хотелось наклониться и украдкой поцеловать её запястье, но огонь свечи был ещё слишком ярок, и слишком много любопытных глаз вокруг.

– Дух Рафаэля, я призываю тебя! Подай нам знак, что ты готов помогать и привести из мира теней того, кто захочет с нами поговорить из рода Гладышевых! – зловеще произнёс Казимир.

От его грубого мясистого лица, освещенного рваными бликами свечного огня, веяло каким-то загробным ужасом. С тенями на лице, когда вместо глаз и рта мерещились тёмные впадины, он казался исчадием, прибывшим из Преисподней или самим Мефистофелем. Позднее Гладышев узнал, что в эти секунды в его тело якобы входил сам Рафаэль.

Несмотря на весь скептический настрой, Михаилу Алексеевичу сделалось неприятно. Он мельком посмотрел в сторону супруги и увидел, что та дрожит от страха и готова вот-вот свалиться в обморок.

Пока он пытался отогнать от себя некий мистический холод, произошло весьма странное событие – стол вдруг качнулся и слегка оторвался от пола. А после вновь упал и вновь приподнялся. Тогда он заглянул под него, желая найти зримое объяснение всем этим метаморфозам. Но пока он искал того, чьи руки могут шевелить и дёргать стол, последний приподнялся ещё выше, а после задрожал. Помимо этого от Казимира или со стороны оконной портьеры повеяло ледяным холодом. Было такое впечатление, будто в гостиной настежь открыли окно, и морозный воздух ворвался в тепло натопленной комнаты. Но, похоже, что все окна были плотно закрыты.

– Дух Рафаэля, мы поняли, что ты готов нам помочь. Скажи, с помощью доски Уиджи, кто к нам явился на контакт?

После этих слов Казимир ухватил в руки треугольную планшетку, которая прямо на глазах завертелась и стала двигаться. Причём, Гладышев готов был поклясться, что планшетка двигалась сама по себе. Сидящие участники стали шепотом называть буквы, которые складывались в слова. И каково же было изумление нашего героя, когда треугольник, двигаясь от буквы к букве, написал следующее:

– Гладышев Константин Фёдорович хочет с вами поговорить, – важно произнёс Казимир. – Кто это? Это ваш родственник?

– Да, это мой дядя, – охрипшим голосом отвечал изумленный Гладышев. Он понимал, что его сейчас морочили, но как? Он своими глазами видел, как треугольник двигался по доске сам по себе, показывая нужные буквы. А Казимир лишь пытался его удержать, ибо со стороны казалось, что эта самая планшетка сейчас улетит куда-нибудь на пол. – Это мой родной дядя, – повторил Гладышев и посмотрел в бездонные впадины Казимировых глазниц.

– Он просится войти в мое тело, – шептал Казимир, охваченный крупной дрожью. – Дадим ему добро?

– Да… – послышался нестройный хор присутствующих.

Тогда Казимир кивнул и замер. Какое-то время он сидел молча, уронив лохматую голову на грудь. А после разом встрепенулся и изменился в лице.

– Меня зовут Гладышевым Константином Федоровичем, – вдруг произнёс Казимир не своим голосом и улыбнулся. – Миша, ты помнишь меня?

Михаил Алексеевич внутренне сжался и похолодел. Он готов был поклясться, что это был не голос Казимира. Это был голос его покойного дяди, который и оставил ему в наследство небольшое имение в Гатчине.

– Мишенька, я пришёл сказать тебе, что иногда наблюдаю за твоей жизнью, – вещал пан Соболевский голосом его дяди. – Хотел пожурить тебя за то, что ты не стал более служить, а вышел так рано в отставку. Негоже, Мишенька, с младых лет бездельничать и прожигать своё время. Помни, племянник, что придёт час, и ты пожалеешь, что проводил свои лучшие годы в праздности.

– Но, я же пишу диссертацию, – едва выдавил из себя наш герой и сам устыдился своего ответа.

Во рту у него пересохло, сердце