Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Давай, кума, хай им обоим легенько гыкнется, и Коленьке и Степе.

И, выпив, обе долго смотрели на яркие огни лагеря, ослепляющие продрогшую и притихщую степь и на шарившие по черному низкому небу прожекторы.

А в большой соседней хате, вокруг которой ходил тяжелыми шагами часовой в одной из комнат горел свет, стеля на заснеженную землю бледные квадраты, шла тихая беседа двух только что объяснившихся в любви людей, может быть самых счастливых людей в этом вздыбленном, грохочущем и обезумевшем мире, где бушевала война и реками текла лодская кровь. Вилли фон Вайс мерял комнату из угла в угол широкими шагами, а Марина сидела на диване, поджав под себя ноги, скрестив руки и большими блестящими глазами следила за его шагами.

– Не одна литература мира кроме русской не учила людей так просто и так мудро добру и человеколюбию, не вторгалась так глубоко в человеческое сознание, в человеческую душу в поисках смысла в жизни, познания самого себя, в постижение истины и богоискательство. Ни одна. Только русская литература приблизилась к постижению тайны земной любви мужчины к женщине. И я глубоко верю в то, что наступат время, когда любовь победит все: и различия в вероисповедании, языке, цвете кожи, все победит и спасет человечество и земную цивилизацию своей божественной силой, верю в то, что все живущие на земле забудут распри и войны, не будет ни немцев, ни французов, ни англичан, ни русских, а будут одни земляне. И такими всех сделает любовь.

– Ах, Вилли, Вилли, вы большой мечтатель и фантазер. Это утопия.

– Утопия все, что мы переживаем сейчас. Утопия двух великих безумцев нашего кровавого века Ленина и Гитлера, у одного коммунистическая, у другого – фашистская идеи. К чему приводят такие утопии мы видим сейчас, гибнут миллионы молодых красивых людей, рожденных для созидания и прогресса, а не для разрушения, созданного веками нашими предшественниками. А всеобщая любовь возвратит нас к единственно верной идее Иисуса Христа к братству людей и созиданию земного рая. Это не утопия, а логическая закономерность.

– Когда же это будет?

– Не скоро, но будет. Наступит эпоха, эра Любви, нет, не эра, а тысячелетия, до тех пор, пока не погаснет солнце, и земля не превратится в пылинку в необъятных просторах космоса.

– А пока, милый мой, я полюбила немца, а немец меня – славянку и мы оба будем за это жестоко наказаны, я во всяком случае буду наказана.

Марина, может быть я погибну в этой войне, сгорю как бабочка, залетевшая в пламя, но я до конца, до своего последнего вздоха буду благословлять тот день и тот час, когда ты закгла в моем сердце священный огонь любви, подарила мне великое земное счастье.

– И великие страдания.

Не думай об этом, любовь моя. Люби меня без оглядки на последствия. Екатерина Павловна что-то долго задержалась у соседки, не сходить ли за ней?

– Не надо. Скоро придет сама.

А Екатерина Павловна и Ганна, вернувшись от окна к столу, выпили еще по чарке и сидели повеселевшие, раскрасневшиеся, вспоминали свое девичество, которое утекло как вода в Хороле навесть куда, вспоминали веселые вечорницы и хлопцев, которых уже нет на земле, и свои веселые забавы, и свою первую любовь, и всплакнули и зажурились как осенняя верба над протокой, роняя в почерневшую и холодную воду свои последние листья.

– Эх, жизнь наша копейка в базарный день. Выпьем, Катюша, еще по одной.

– Хватит, хватит, кума. У меня и так голова кругом пошла и до хаты не дойду.

– Ну, годи, то годи.

– Пойду я, а то потеряют.

– Надобраничь, кума.

– Надобраничь.

Подходя к перелазу из двора Ганны в их двор ее грозно окликнули.

– Хальт!

Она вздрогнула от неожиданности и остановилась.

– Да это я, хозяйка, у соседки была.

Часовой ослепил ее ярким светом карманного фонаря.

Хаузгерр? Я. я, гут.10

И потопал дальше.

– И чего ходит, и чего ходит, у нас злодиив в жизни не бывало, – пробурчала Екатерина Павловна, сплюнув.

– Что-то, мамаша, вы сильно румяные пришли от соседки? – улыбаясь спросила мать Марина.

– Выпили с кумой по чарочке украинской с перцем на радостях, что Микола ее объявился.

– А отчего бы не отметить и нам нашу помолвку с Мариночкой? А? Время еще раннее, ночь – год, коньяк и вино есть, закусить найдем чем. А, мамаша?

– Да неловко, вроде, траур же у вас.

– Верно. Неудобно. В снегах Подмосковья и ваши, и мои соотечественники умирают, корчатся в предсмертных муках, а мы пировать будем. Правы вы, Екатерина Павловна, как всегда правы. Это был бы пир во время чумы, отложим до лучших времен.

– И то, батюшка, верно.

– Ну тогда спокойной ночи, милые мои дамы.

Он вытянулся в струнку, щелкнул каблуками, поцеловал обоим руки, уронил голову и удалился свое легкой походкой.

А мать с дочерью еще долго шептались и обнимались, и плакали не то от счастья и радости, не то от печали и страха за завтрашний день. А наплакавшись, вновь зашептались.

– О чем же вы говорили с ним так долго, бывши наедине? – заглядывая в кипящие глаза дочери заговорила мать.

– Ой, мамочка, мне даже жутко становится, как подумаю, что он такой умный, такой образованный, говорил все о нашем кровавом и страшном веке, о великих безумцах, ввергших весь мир в хаос и разрушение, о будущем земной цивилизации, все так мудрено. Это есть такая наука философия, так он все по-философски со мной, а я-то что знаю? "Песню о соколе", "Песню о буревестнике", Павку Корчагина, "Му-му- Тургеневскую да "Унтера Пришибеева" Чехова. Сидела на диване как дурочка, поджав свои длинные ноги, слушала, вытаращив глаза и ничеголешьки, ничегошеньки не понимала. А еще говорил, что идет война и один прожитый день засчитывается за год и что надо спешить жить, дорожить каждой минутой, мол, кто знает, что нам судит следующая.

– А о свадьбе не заикался?

– Говорил, мама, и о свадьбе, что надо поспешить до нового года обвенчаться.

– Где же вы обвенчаетесь?

– Я ему сказала, что в небольшом сельце Богодуховке работает церковь, что это совсем рядом, он сказал, что немедленно поедет туда и обо всем договорится с попом, что обвенчаемся мы тайно, без излишнего шума, и что кроме батюшки, нас и наших шаферов никто об этом и знать не будет.

– Ой, доченька, доченька, чует мое сердце, что великое несчастье принесет тебе эта любовь, это же не с Миколой обвенчаться, не с Ганниным Степаном, а с иноземцем, с фон