Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

"Любовь сильнее смерти и страха смерти, только любовью движется и держится жизнь", сказал Максим Горький. Я на эту тему писала сочинение на випускном экзамене, вроде сердце чувствовало, что узнаю я, что такое любовь. Вот и узнала. Говорил он еще, что если его отправят на фронт, и если дела у них будут плохие, то он обязательно отправит меня в Германию, в свой чудесный городок Альтенар, к матери.

– И поехала бы?

– Наверное, мамочка, в Альтенаре лучше мне будет, чем на Колыме или в Норильске. Ведь засудят меня, надолго посадят, когда наши вернутся. Или забыла, как невинных в Куропатах расстреливали? А на мне вина и немалая. Никто меня не пощадит, никто не спасет, на то, что отец на фронте, на красота моя, лучше бы родила меня дурнушкой и дурочкой…

И опять обе обнимались и плакали, и утомленные разошлись, когда прогорланил где-то далеко третий петух, усиливался ветер и сгущалась под окнами предутренняя тьма.

Шел последний месяц кровавого и огненного сорок первого года, такого снежного и такого морозного, каких не помнят даже древние старики.

Глава XIII

В Хорольском лагере в тот холодный и ветреный день с раннего утра лютовали пьяные немцы и полицам. Накануне в сарай, где сидел Николай Радченко втолкнули человек пятьдесят новичков.

– Откуда, братцы?

– Из Дарницкого лагеря в Киеве.

– Там что тесно стало?

– А черт их знает. Погрузили в вагоны тысячи две и сюда, в Хорол. Слух прошел, что и здесь недолго будем, погонят в Германию, на заводы, шахты и рудники. Как тут у вас кормят?

– Раз в сутки, помоями.

– А хлебушка сколь дают?

– Хлебушка? Мы его вкус позабыли, кто знает когда. Хлебушка не дают.

– Житуха.

Ребята были еще свежие, по-видимому в плену были недавно, не обтерлись. Держались кучкой. Походили по сараю, поспрашивали земляков и забились в угол, притихли. Один из Хорольских, как вяленая днепровская тарань, белобрысый, веснущатый и рябой как воробьиное яйцо опознал в одном из новоприбывших, высоком, красивом человеке, кудрявом как барашек, с большими черными глазами навыкате, лет тридцати, тридцати пяти политрука своей роты. На следующий день во время раздачи обеденной баланды он успел шепнуть Бороде, что среда вновь прибывших есть политрук его роты. Еще не закончилась раздача обада, как политрука вызвали в комендантскую. Полковник Шольц как всегда был уже пьян и допрос побледневшему человеку с печальными глазами, учинили помощник коменданта однорукий гауптман Фриц Вассер и Борода…

– Фамилия, имя?

– Иван Иванов, – смело ответил приведенный.

– Звание?

– Рядовой.

– Национальность?

– Русский. Разве Иваны Ивановы бывают другой национальности?

– Востер, – ухмыльнувшись, сказал Борода, – а где у тебя, на какой руке была шитая золотом звезда?

Политрук автоматически, даже не поняв цели вопроса, показал.

– Вот на этой.

Раздался веселый пьяный хохот.

– Ма-ла-дец. Ах, какой ты ма-ла-дец, комиссар, хохотал Борода, его круглое как пивная бочка брюхо волнообразно колыхалось, – ах, и молодец, комиссар. Уставы Красной армии знаешь великолепно. Экзаменовать не стану. Лишняя трата времени.

Политрук понял, что сделал роковой промах и лицо его покрылось известковой бледностью.

– Так кто же ты на самом деле? Иван Иванов или Рахум Куперман, Янкель Каневский или Ипик Киевский?

– Иванов, – мрачно ответил пленный.

– Снимай, сука, штаны. Да побыстрей шевели холеными пальцами.

Пленный стянул дрожащими пальцами брюки.

– Сав-сем-м-м ма-ла-дец, – опять захохотал Борода. – Господа, знакомьтесь, красный комиссар жид Иванов. А и много же вас развелось Ивановых, Сидоровых, Петровых, Уманских, маневских, Чигиринских, Харьковских на Руси святой. Надо поубавить. В темную!

– Господа, пойдемте порадуем полковника, что в сеть попалась довольно крупная рыба.

Но полковник уже был пьян встельку и спал на продавленном диване, испуская такой храп, что жалобно ныли оконные стекла.

И новый день в лагере начался на свет, ни заря. Еще и восток не заалел, а весь лагерь стоял на плацу. Был лютый мороз, какого в этих краях не бывало от века. В остекляниваемся воздухе висел густой колючий туман. Над колоннами колебался жидкий парок от дыхания тысяч людей. Первым повесили политрука. Простая эта процедура была уже отработана, времени много не заняла. Сук на столетнем осокоре был толстый, крепкий, веревки с него не снимались, только теперь их было уже три. К дубовому чурбану добавились две табуретки, они тоже не убирались, стояли тут же под стволом, теперь на них были высокие шапки снега. И осокорь был теперь нарядным, торжественным, весь в серебристом инее.

Второго после короткой, но внушительной душеспасительной проповеди Бороды пороли того тщедушного солдатика с веснущатым лицом, который выдал политрука.

– В притчах Соломона сказано, – начал Борода, поглаживая свою пышную бороду, – не замышляй против близкого твоего зла, когда он без опаски живет с тобою, г-м-м, г-м-м, а в десяти заповедях господа нашего Иисуса Христа сказано: не послушествуй на друга твоего, то есть не донеси, не предай. Коммунист?

Парень еще сильнее стал буро-веснущатым, выпучил на Бороду водянистые глаза.

– Бог с вами, что вы? Кабы я был коммунистом, рази выдал бы своего комиссара?

– Все равно из большевистского отродья. Иуда. Только у большевиков такой закон – предавать ближнего. Стукать, доносить, наушначать как Павлик Морозов, предавший отца своего и ставший большевицким святым.

– Пощадите, паны-братья, я же как лучше хотел, политрука выдал.

– Предал товарища комиссара, – уточнил Борода, – он посмотрел на однорукого гауптмана и переводчика. Гауптман что-то буркнул, – за предательство сто пятьдесят палок.

– Панове, пощадите, помилуйте, я ж думал, как лучше, думал, что в награду кусочек хлеба дадите, я так слаб телом, немощи одолели, я не выдержу, я помру…

– Чем слабее тело – тем крепче дух, – внушительным тоном ответил ему Борода, усмехаясь, – ты же русский; а Иваны все стерпят. А ну покажи русский дух.

Притащили топчан, ворох толстых березовых прутьев, сорвали с парня штаны, уложили на топчан, два дожих полицая посвистели в воздухе прутьями, пробуя ловко ли гнутся и крепки ли, третий полицай держал ноги, чтобы не сучил ими, и нанесли на худое тошее тело бурого цвета первые два удара с потягом. Парень вздрогнул всем телом как плохо сваренный студень и дико, пронзительно взвизгнул по-поросячьи. Рубци на пояснице посинели, быстро набухая кровью. Борода с ухмылкой считал:

– Четыре.

– Восемь.

– Двенадцать!

Из рубцов, брызнула кровь, стекая на топчан, кровью набухал вокруг топчана истоптанный снег. А толстые березовые прутья свистели, и Борода считал:

– Тридцать, тридцать два…

До тридцати ударов истязаемый визжал, а после тридцати притих, как-то странно вытянулся, хрипел и уронил до земли левую руку, судорожно стискивавшую до этого угол топчана.