Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

"Вот подлюка, – глядя себе под ноги, думал Николай Радченко, – порет парня за то, что выдал политрука, а сам каждый день требует от меня предательств. Похоже и у меня все завершится тем, что запорют на смерть на топчане…"

– Сто пятьдесят! – выкрикнул Борода. – Баста!

Измочаленное и окровавленное тело полицаи уволокли за ноги в сарай, а всех обитателей сарая, в котором были политрук и предатель больше часа гоняли от забора до забора гусиным шагом. Командовал парадом Борода, а принимал унтер-офицер со стеклянными глазами. Он бежал и пристреливал каждого, кто уже не находил в себе силы продолжать этот дьявольский гусиный шаг и падал.

В тот студеный вечер, когда мать Николая Радченко и тетка Катерина стояли у окна и смотрели на огни лагеря и игру света мощных прожекторов у Николая Радченко впервые появилась мысль пойти на колючую проволоку под пули счетверенных пулеметов. Вернувшись в свой сарай после гусиного шага, ребята нашли веснущатого солдатика, донесшего на политрука мертвым. Он умер еще на топчане, и полицаи били его мертвого. Николая весь вечер и всю ночь трясло как в лихорадке. Он сидел в углу натянув на голову мадьярскую шинель и не мог сомкнуть глаз. Лица повешенного и забитого насмерть палками стояли у него перед глазами и одна мысль билась в воспаленном мозгу: "Когда, когда очередь дойдет до меня?" Борода все время провожает его злым волчьим взглядом с самого первого дня, когда он подошел за баландой с пустыми руками. "Сукин сын, где твой котелок? Бросил, подлец, не только винтовку, но и котелок с ложкой". Он тогда осмелился сказать: " А у меня не было на винтовки, ни котелка, мне еще не успели дать…" "Молчать! Подставляй пилотку! Жри, сука, из пилотки! Я научу вас родину любить!" С этого дня и дрожит он как кролик под взглядом удава и покорно и обреченно выполняет все приказы Бороды и нашептывает ему время от времени в якую чушь и знает, что кончится это плохо: сожрет его удав. И редко-редко во время раздачи обеда отскакивает он в сторону, не почесывая плечи или затылок от прошедшейся по нам тяжелой дубинки Бороды.

Печки давно потухли. В сарае выстыло. Дрожь во всем теле не проходила и у Николая все крепче зрела мысль пойти на пулеметы, "Все в родную землю лягу, – думал он, – в родном городе, а то поговаривают, что вот-вот будут отправлять в Германию на каторжные работы в рудники и шахты. Перед самым рассветом он задремал и приснился ему дивный сон: будто идет он полевой стежкой, а налево и направо колышется пшеница в человечий рост, ярко светит июльское солнце и в небе кувыркается жаворонок и поливает землю тихим малиновым звоном. Рассказал сон ребятам, а они в один голос.

– К добру.

– Вещий сон.

– Счастливчик. Нынче же на воле будешь…

Глава ХІV

Сердце у Ганны провалилось куда-то в середку, в пустоту, когда машина остановилась у ворот кирпичного завода. На осокоре, который она помнила еще молодым и стройным с богатой кроной блестяще зеленых словно покрытых лаком листьев, а теперь закуржевевшем и голом, на нижнем толстом суку чуть покачивался под порывами ветра повешенный, на голову и плечи намело снега, снег толстым слоем лежал и на ступнях ног. Ганна зажмурилась от леденящего душу страха и больше пыталась не смотреть на осокорь, а перевела взгляд в сторону, влево. С ближней вышки прямо на нее глядело какое-то страшное чудище в рогатой каске, закутанное до глаз в заиндевевшую тряпицу. Чудище подпрыгивало и хлопало себя по бедрам, а четыре черных зрачка пулемета смотрели ледяным взглядом, казалось, прямо в очи Ганне. Ей опять стало жутко.

"Хай Бог милуе, – подумала она и зашептала беззвучно дрожащими губами "Отче наш": и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Свят, свят, свят еси, Боже Богородицею помилуй нас…" И взгляд опять невольно остановился на повешенном и Ганне показалось, что он расправил одно плечо и стряхнул с него снег.

– Свят! Свят!

– Побудьте пока в машине, не мерзните, – сказал Ганне оберлейтенант и скрылся за воротами, вскинув руку вверх на приветствие часового.

Весь лагерь стоял на плацу, где в довоенное время грузились машины и арбы, запряженные волами, приехавшие за карпичом. На свободном пятачке важно ходили и стояли офицеры и солдаты, полицаи с повязками на рукавах и с дубинками в руках. Чуть осторонь стояла целая рота солдат. У многих были на поводках огромные овчарки. Среди всех стоявших на пятачке выделялся высокий плотный человек с черной до пояса бородой и тучный обрюзгщий офицер в шинели с меховым воротником. По всему было видно, что был он самым старшим. Оберлейтенант Вилли фон Вайс стоял рядом с ним и что-то говорил ему, показывая снятой перчаткой на машину. До слуха Ганны долетели два родные слова.

– Николай Радченко!

Сердце ее обмерло, когда она увидела, как из строя вышел одетый в странную незнакомую шинель до пят и натянутую на уши пилотку ее Коля. Она узнала его сразу, хотя он стоял к ней спиной, узнала по походке, по привычке прямо и высоко держать голову, по узким и чуть покатым плечам, по всему его родному и дорогому облику. Тучный офицер что-то говорил громко, но непонятно. Борода, взглянув на ворота и машину, крикнул:

– Криворотенко, мать сюда!

Ганне послышалось, что он выматерился, и она совсем обмерла. Но один из полицаев кинулся к воротам, к машине, и открыв дверку, рыгнул в лицо Ганне сивушным перегаром.

– Ты мать Николая Радченко?

– Я, сыночек, я, родненький мой, я Колина мать.

– Ком! Пошли к полковнику. Живо!

Как в густом волглом тумане, косясь на осокорь, прошла Ганна через ворота, подошла, дрожа от страха, к тучному офицеру, бухнулась на колени в истоптанный дочерна снег.

– Благодетель, спаситель наш, век буду Бога молить, ослобони сыночка, единственного, одна я как месяц на небе, ни опоры, на подмоги, совсем жебрачкой стала, очи изошли слезами горючими, сиротскими…

Полковник посмотрел на переводчика. Тот быстро перевел.

– Твой сын?

– Мой, батошка. Единственный. Коленька, – она на коленях доползла до сына, обняла его обернутые тряпками ноги, заголосила во весь голос.

– Рятуйте, люди добрые! Що ж воно робыться. Дытына босиком, без чоботив у люту стужу…

– Руэ! Руэ! Поднимите ее.

И чуть было не испортила благодушного настроения полковника, к счастью не понявшего из ее воплей ни одного слова, посчитав их