Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

А Николай вытянувшись на печи и прикрыв ноги отцовским кожушком, устремил глаза в потолок и глубоко задумался.

"Вот и свободен, в родной хате, на печи. Но время ли теперь отлеживаться на печке? Война разгромом немцев под Москвой не окончилась, а только по-настоящему начинается и надо искать в ней свое место, ведь я уже младший лейтенант. Подучат еще немного и в голубое небо на ястребке, громить фашистов". И вдруг мысли как в каменную стену уперлись в одно имя – Марина. Он любил ее первой юношеской нежной и пылкой любовью, любовью глубокой и жертвенной. Он готов был за нее отдать жизнь. Она приходила к нему часто в его тревожных лагерных снах, и он всегда просыпался с гулко бьющимся сердцем и губы его шептали: Марина, Марина. Засыпая, он говорил ей: "Доброй ночи, милая Марина" и засыпал с ее расплывающимся образом. И вдруг такое. И он ясно представил себе не ее дорогое лицо, ее походку, ее смех, ее голос, а увидел красивое благородное лицо немецкого офицера, стоявшего рядом с полковником, в двух шагах от него, увидел его высокую, стройную фигуру, услыхал его приятный мягкий баритон, увидел его умный взгляд. Да, конечно он не был похож на лагерных офицеров, во всем его облике не было ничего звериного, фашистского. Перед ним был человек, одетый в фашистскую форму. И вспомнился ему тот день, когда они ходила на станцию выгружать уголь и вышедших из машины около универмага офицера и девушку, вспомнил как она по-Марининому всплеснула руками, как тогда, выпрыгивая из лодки. Не напрасно эта девушка с офицером напомнила ему Марину, ведь это была она. Еще тогда.

Он застонал от боли и к сердцу прихлынула горячая волна крови. Еще тогда, когда он кидал лопату за лопатой мелкий пыльный уголь, когда его желудок с резью стягивало от голода, когда повесили доброго и молчаливого сибиряка Феофиакта, а их на трое суток оставили без пищи, она уже ездила с этим офицером по магазинам и с улыбкой принимала его дорогие подарки, может быть с улыбкой, а может быть платила ему горячими поцелуями и еще кое чем…

От этих мыслей у него кружилась голова, он задыхался и только в бессилии скрежетал зубами.

Ввечеру наведалась кума Катерина.

– Здоровеньки булы. Заглянула на своего крестника посмотреть. Марина видела, как вышли из лагеря, говорит, что страшно смотреть на Колю, двадпатилетний старик, заросший весь, морщинистый, не Коля, а старец восьмидесятилетний, даже походка старческая, шаркающая.

– Ой, не говори, кума, словно с креста снятый. В домовину и то краще кладут, худющий, кости да кожа и в чем только душенька держится.

– Где ж он?

– Спит на печи, отсыпается. Вымыла его в ночвах, покормила, два вареника с капустой съел и на печь отправился.

– Не сплю я, – отозвался с печи Николай и сел, свесив худые ноги.

– Ну, здравствуй, крестник.

– Здравствуйте, тетка Катерина.

– Живой и здоровый?

– Пока живой.

– Это Марина упросила квартиранта нашего спасти тебя от погибели. А он человек добрый, образованный, молодой ученый,

– А кто он, крестная, такой?

– Он-то? А квартирант наш. Большую угловую комнату занимает. В комендатуре служит переводчиком.

– Квартирант и только?

Екатерина Павловна замялась, ответила неохотно.

– За Мариной ухаживает. Вежливо. Серьезно. Подарочки ей разные приносит и привозит.

– Духи?

– Нет, Коленька, не духи. Подороже духов. Шубу песцовую подарил, сапог и туфелек финских целую дюжину, платья дорогие, белье парижское, свитера швейцарские, шапочки и шляпки итальянские.

– Так, ясно. Они не всю Европу ограбили, дарить есть чего. А она?

– И она ума лишилась. Сидит перед вечером у окна, выжидает, не может дождаться. Влюбилась она, Коля, в него как кошка, души в нем не чает. Повесится на шею как дождется и целует, целует.

– Ясно. Марине от меня передайте низкий поклон за то, что из ада кромешного помогла меня вызволить, от смерти неминуемой спасла, ну а с офицером этим благородным и великодушным мы еще встретимся, – он помолчал немного, – в бою. Война-то еще только начинается, еще не развернул свои могучие плечи народ русский, разгром фашистов под Москвой – это только еще цветочки, а ягодки и крупные ягоды впереди. Жаль, память у них короткая, забыли они про Чудское озеро и Александра Невского, про Суворова и Кутузова забыли, про Полтаву и Бородино. Ну да мы напомним. Так поклон Марине. Низкий поклон.

И утянул ноги на печь и скрылся за комином.

– Злой он теперь, кума, уж какой злой. Ты ук не осерчай и ничего офицеру-то про это не сказывай, а то осердится и опять в лагерь заточит, – виновато и просящим тоном говорила Ганна, – прости уж его, еще не в себе он после того, что пережил и видел. А ужасти там, кума, такие, что я чуть не умерла от страху, наглядевшись на все.

– Хоть и немец он, квартирант-то наш, а за добро-то злом не платят. Не по-божески это. Кто за добро платит злом, тот зло в ответ и получает. И в Евангелии от Луки сказано: "Добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца своего выносит злое, ибо от избытка сердца говорят уста его". Так-то, кума, знать недоброе у крестника моего сердце. Ты почитывай, кума, Евангелие-то, оно худу не научит. Поклон дочке передам, а ему ни гу-гу, только ты скажи Коле, чтобы он, не дай Бог, не сказал что-нибудь оскорбительное ему вслед, он ведь по-русски-то все понимает, да ты и сама слышала.

На том и расстались. Екатерина Павловна ушла расстроенная и печальная, а Ганна проводила куму со зло поджатыми губами и злыми глазами.

До слуха Николая долетел протяжный гудок паровоза. Он слез с печки и кинулся к окну. Со станции Хорол потянулся на закат солнца длинный состав красных вагонов с высокими белыми шапками снега на крышах. В закатных лучах зимнего олнца Николаю показалось, что все вагоны были густо забрызганы кровью.

"Покатили мои братаны в Германию на каторжные работы на шахты и заводы Рура, на медные и соляные копи, на оловянные рудники. Кто-то из вас вернется назад, на родную землю. Погниют ваши косточки в далекой и чужой земле в безымянных могилах, и ни мать, ни отец, на невеста никогда не узнают, где и как завершили вы свой короткий короткий век на этой и прекрасной до боли и горькой до соленых слез земле, – думал Николай,